— Вот подивитесь, други мои разлюбезные, яко они повеление княжеское исполняют. Я что повелел — немедля! А вы что? Рассвет уж наступил, поди, а вы все ходите! — Он ткнул пальцем в небольшое оконце с настоящими прозрачными стеклами, купленными у проезжего венецианского купца за хорошие деньги.
Те продолжали молчать, опустив головы и тупо уставившись в деревянные половицы.
— Ну и где зелье? — чуть остыв, а точнее устав от бесцельной беготни, ворчливо осведомился князь.
— Так не нашли, — развел руками один из холопов.
Второй, подтверждая сказанное, лишь кивнул и тяжко вздохнул.
— Что не нашли? Зелье она не нашла? Так надо было сказать, дабы изготовила немедля. И ждать, пока не…
— Так мы ее саму не нашли, — перебил князя первый из холопов.
Каралось такое нарушение субординации беспощадно и жестоко, особенно если оно следовало со стороны простых смердов, но сообщенное холопом настолько ошеломило Глеба, что он — неслыханное дело — не обратил на это внимания:
— То есть как не нашли? А вы искали?
— Так везде, где токмо можно. Во все клети заглянули — решили, может, милуется с кем из дворовых тайком.
— И что?
— Да нету нигде.
— Стало быть, плохо искали, — сделал глубокомысленный вывод Глеб, но холоп возразил:
— Воля твоя, княже, но мы даже девкам искать повелели. Чтобы, значит, везде заглянуть. Палашка-холопка даже к княгине в опочивальню наведалась — думалось, может, она ее ночной порой к себе зазвала. Мало ли какая хворь женская приключиться может.
— И что? — вновь устало повторил свой вопрос князь.
Отсутствие Доброгневы не нравилось ему все больше и больше.
— Нигде. Тогда порешили мы, что она мальца лечит, то есть княжича.
— Святослава? — уточнил Глеб. — А почему ж вы так решили? — не понял он.
— Так и того тоже в постели не было. Ну и мы, стало быть, вместях их искать учали, — безмятежно — первый княжий гнев утих, и можно было рассказывать безбоязненно, — подтвердил холоп.
— И как? — сухо и отрешенно поинтересовался Глеб.
— Нет их обоих. Княжича-то след отыскали. Он с вечера куда-то к стенам подался. Малец еще, вот и интересно ему. А лекарку и вовсе никто не видал с тех пор, как стемнело.
— Немедля всех, кто на стороже у терема, к стенам. Княжича живого или мертвого найти. Сыскавшему гривну серебром. Нет, пять гривен, — тут же поправился он.
— А лекарка? — осведомился холоп.
— Да пес с ней, с этой лекаркой! — истошно заорал на него князь, но, заслышав сдержанный страдальческий стон Хвоща, обреченно махнул рукой: — И лекарку заодно сюда же.
— За пять-то гривенок серебром мы его из-под земли достанем. Даже и не сомневайся, княже, — успокоительно пообещал холоп побойчее и исчез вместе с товарищем-молчуном.
Однако его уверенность была напрасной. Вот если бы он знал, где находится подземный ход, ведущий из города почти к самой Оке, да еще догадался туда заглянуть аж тремя часами раньше, то тогда, может быть, и смог бы заработать свои гривны.
Но к тому времени, когда начался настоящий розыск, две худенькие фигурки — одна чуть повыше, другая пониже — под надежной охраной викингов, возглавляемых самим Эйнаром, уже приближались к половецкому стану, справа от которого расположилась конная дружина Ратьши.
Поиски, которые так и не принесли результата, Глеб прекратил даже не глубоко за полночь, а скорее ближе к утру. Светало, когда князь вновь задумчиво уселся на свой столец и задумался, понурив голову и крепко сцепив руки, время от времени похрустывая костяшками пальцев.
Бешенство его достигло такого накала, что превратилось в свою противоположность.
Так бывает с человеком, когда он заходит в бане в парилку и от нестерпимого жара у него неожиданно начинается кратковременный холодный озноб.
— Измена. — Он наконец поднял голову и пристально обвел глазами своих бояр, поочередно впиваясь в каждого из них змеиным взглядом, но, не найдя искомого изменника, вздохнув, коротко приказал: — Хвощ, перекуси малость и ворочайся к Ратьше. Коня из моей конюшни возьми. — И, глядя на покорно поднявшегося с лавки боярина, продолжавшего держаться за правый бок, невесело усмехнувшись, ободрил: — Чую, вскорости тебе непременно полегчает. Вот девку там увидишь и попросишь помочь. Она на радостях живо тебя на ноги поставит. От меня же скажешь так…
Имеша крест на груди и бога в душе, христианнейший княже Глеб восхотеша все миром порешить, дабы руду людскую не лити, ибо грех то смертный, хошь и бысть у него людишек супротив Ратьши с половцами излиха, и на кажного воя, кой у стен Резани стояша, он бы возмог троих выставить.
Богоотступники же мерзкия тысяцкий Ратьша, да с им басурмане, послов княжих избиша, нанеся раны кровавы и лишь одного боярина слушати согласие даша, кой именем прозываемый бысть Хвощ.
Одначе и оный боярин не возмог их свирепость лютую утишить, со тщетой в душе едучи во путь обратный.
Не убояшися дружины многолюдной, а пожелаша за князя живот положити, ибо честь имеша и рота дадена в служении оному, сей тысяцкий Ратьша с варягом Эйнаром, а тако же хан половецкий Данило Кобякович воев своих ко Резани граду привели и рекли тако: «Отдай нашего князя Константина, и мы уйдем с очес твоих, Глеб княже».
Но оный рек тако: «Лжу вам поведали и брате мой ныне не в порубе вовсе, а занемог токмо».
Но тысяцкий Ратьша доподлинно ведал о лже послов Глебовых и на своем стояша крепко, ответствуя: «А без князя Константина не уйдем с под града твоего вовсе не уйдем».
Несколько непонятен тот факт, что князь Глеб не рискнул вывести своих воинов из Рязани в поле, дабы решить все в открытом бою.
Учитывая то, что к его основной дружине присоединилась большая часть воинов из отрядов других рязанских князей, погибших под Исадами, общая численность его войска никак не могла быть менее трех-четырех тысяч.
Соединенная с половцами дружина Ратьши все равно не превышала двух, от силы двух с половиной тысячи человек, следовательно, перевес был на стороне обороняющихся.
Тем не менее Глеб затевает переговоры, пытаясь решить все миром, но — случай небывалый — Ратьша сразу избивает двух из трех посланных Глебом бояр и изгоняет их обратно.
Словом, ведет он себя так, словно сам имеет существенное превосходство в силах.
Загадка разрешается просто, если предположить, что оба летописца лгут, хотя и по разным причинам.
Доброжелателю князя Константина монаху Пимену умалить численность войск Ратьши было выгодно, чтобы показать помимо смелости и отваги еще и правоту людей, стоящих за плененного князя.
Филарету же выгодно увеличить численность войск князя Глеба, чтобы усилить проявленный им гуманизм.
Отсюда следует, что на самом деле все обстояло с точностью до наоборот — именно осаждающие Рязань существенно превышали по своему количеству сидящих в осаде, иначе не вели бы себя столь нахально.
Глава 18Отец Николай
Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло.
Занесенный волею случая в негостеприимный тринадцатый век, отец Николай даже после долгих бесед с Константином, Вячеславом и Минькой все равно продолжал сомневаться в том, правильно ли они все делают и, объективно рассуждая, не пойдут ли в конечном счете все их труды на потребу дьяволу.
Уныние его как-то само собой стало пропадать с того самого дня, как отца Николая вновь рукоположили в священнический сан.
Жизнь его тем самым приобрела новый смысл, а все возрастающее участие в делах, затеваемых Константином, постепенно ликвидировало избыток свободного времени, что тоже пошло во благо.
Священник еле успевал мотаться от церкви на строительство странноприимного дома, а оттуда к князю в терем, предлагая все новые и новые идеи по переработке не только алфавита, но и духовных книг, которые, по его мнению, надлежало читать в школах в первоочередном порядке.
Когда уж тут думать о том, правы ли они все, включая его самого, и верные ли затевают перемены?
Все чаще ему на ум приходили все объясняющие строки одного римского императора-философа, которые как-то процитировал Константин: «Делай что должен, и пусть свершится то, чему суждено».
Просто и понятно, а главное, эта формулировка не допускала никаких сомнений, помогая продолжать спокойно трудиться. Император Марк Аврелий[64] знал, что говорил.
К середине лета отца Николая знало практически все население Ожска, да и не только.
Именно к нему приходили за благословением отъезжающие в далекие края купцы, именно он отбирал кандидатов в будущие жители первого странноприимного дома, часами беседуя с каликами перехожими, именно к нему забегали приставшие к ожской пристани торговые гости.
Сам превосходно зная нелегкий крестьянский труд, он давал умелые советы, ободрял в горе, укреплял семьи, в которых намечался разлад.
Его добрый ласковый взгляд мгновенно отыскивал в стайке резвящейся детворы самого бедного ребенка, чтобы наделить того чем-нибудь вкусным, вроде сдобного сухарика или медового пряника.
Его крупная мужицкая рука заботливо прикасалась по окончании обедни к измученной разнообразными заботами и бедами крестьянке, выглядевшей на десять-двадцать лет старше своего возраста, потому что жизнь, будто гример, наложила на несчастную женщину маску из морщин, посылая ей одно несчастье за другим.