– Ничего, – солгала я. – Иди спать.
Завтра. Я расскажу ему завтра.
Данила
Гудок, еще один и еще. Длинные, раздраженные, оттого, что до Данилы все никак не дойдет, что звонить бесполезно – все одно не ответят.
Ну да, пять утра на часах, за окном только-только светать стало, а он уже пятнадцать минут пытается дозвониться до Гейни. И пятнадцать минут слушает эти треклятые гудки. Навороченная труба, теткин подарок, жутко неудобная, норовит выскользнуть из ладони, а руки отчего-то потные, липкие.
Понятно, со страху.
Опять перетрусил, слабак. Вон небось тетка спокойная-спокойная, аж страшно становится от этого нечеловеческого ее спокойствия, будто обдолбанная, и улыбается нехорошо. Может, крышу снесло окончательно? А че, бывает, Данила сам слышал, что человек живет, живет, вроде нормальный, а потом раз – и полный псих.
Только психи улыбаются, когда надо плакать, и, сидя на корточках, ладонью сгребают сахар в кучу. Веник бы взяла. Или пылесос, а она нет, руками, и разровняла потом, принялась вырисовывать что-то.
Данила ушел, тихонько, чтоб не заметила. И Принца забрал, вдвоем как-то спокойнее.
Принц растянулся на Даниловых рубашках, тех самых, теткою купленных и ненадеванных ни разу. Так и висели в шкафу до сегодняшнего дня. Теперь вот на полу валяются. Поднять, что ли? Мамка б уже наорала за бардак…
Нету мамки, и Гейни не отвечает, а тетка с ума сошла. Чего теперь делать?
Чуть кольнула ревность: а вдруг она не спит? Вдруг с того трубку не берет, что не одна? Подцепила кого-нибудь и теперь… Нет, Гейни не такая, она не стала бы… или стала?
Отшвырнув трубу, Данила лег на кровать. Попробовать заснуть, что ли? А завтра часов в десять снова позвонить?
И все-таки он перепугался, подумал, что за ним пришли, и перепугался. А они не за ним, они к тетке… но все ж таки интересно, чего им от нее надо было?
Завтра. Она сказала, завтра расскажет.
Руслан
– Вот увидишь, завтра дело и закроем, – Гаврик пребывал в состоянии лихорадочного веселья, которое было непонятно и неприятно. – Револьверчик-то вот он!
Гаврик потряс пакетом, в который было заботливо упаковано обнаруженное на квартире гражданки Укревич оружие.
– И в рабочем, насколько могу судить, состоянии! Так что врала тебе твоя краля, командир!
– Может, не специально.
– Ага, конечно, нечаянно получилось, – Гаврик не любил отступать, и ошибок признавать не любил. Он вообще был на редкость упрямым созданием. Теперь если уж вцепился в Яну, то не отстанет.
Отчего-то было стыдно, как никогда прежде. И ведь по правилам же, и кой-какое основание для обыска имелось, и Яна не возражала, но… какого дьявола? Эта покорность, полусвятое спокойствие и почти умиротворение в ее глазах? Это вызывающее равнодушие к происходящему? Ни замечания, ни вздоха, ни жеста… королева на подмостках, публика в восторге замолкает.
А ведь обыск проводили нарочито грубо, чтобы вывести из себя, разозлить и напугать. Не испугалась, не разозлилась, не грозилась знакомствами, не трясла записной книжкой и не сыпала высокими именами. Молча отошла в сторону и наблюдала – за ним, за Русланом наблюдала, и за Гавриком с его суетливой старательностью, и за остальными.
Улыбалась еще.
– Чертова баба! – как-то само вырвалось, а Гаврик подхватил, закивал радостно, будто получил подтверждение своим догадкам.
– Чертова! А глазищи видел? Нет, ты видел ее глазищи? Натуральный психоз! Там же ничего человеческого не осталось…
Это в Руслане ничего человеческого не осталось, если позволил себе вот так прийти и перевернуть чужой дом. Сахарница эта еще не шла из головы. Глиняная, сине-желтая, какая-то совсем уж мещанская и обыкновенная, неподходящая к вызывающе стильному антуражу квартиры. И сахар в ней обыкновенный, белый, сыпучий, липкий.
Крупинки на ботинках, следы на полу, белье и письма, и непонятно, что из этого более личностно, более интимно.
Сегодня же он поедет к Эльзе, нет, сейчас же, ночи осталось пару часов, законное право на сон и незаконное пока – на чужую жизнь. Эльза удивится, но не станет спрашивать, и Церера, палево-черная тварь, родная сестра остроухого демона по кличке Принц, тоже удивится и тоже не станет спрашивать, разве что оскалится недовольно. А Руслан не станет ничего рассказывать, ни про Яну, ни про обыск, ни про пистолет, изъятый Гавриком.
В конце концов, рано делать выводы. Баллистическая экспертиза, проверка связей, алиби… ведь не Яна же их убивала, в самом-то деле.
– К следователю ее когда, завтра уже? Или эксперты сначала? – поинтересовался Гаврик.
– Не знаю. Как скажет, так и сделаю. Мне без разницы.
Эльза и вправду не стала задавать вопросов и удивленной не выглядела. Зато – недовольной, заспанной и впервые за все время их знакомства по-домашнему некрасивой. Примятые кудри, припухшие ото сна глаза и розовый след от подушки на щеке.
Как шрам.
Крест! Он забыл изъять этот треклятый крест! Все время помнил, а потом забыл.
– По-моему, с твоей стороны неразумно являться в такую рань, – заметила Эльза, сервируя стол. Сахарница у нее была один в один с той, случайно разбитой и не вписывавшейся в обстановку. Самая обыкновенная сахарница.
Самый обыкновенный револьвер.
И дело тоже обыкновенное, если убрать некоторые детали… неужели…
– Ты спишь на ходу, – еще один упрек. – Нельзя столько работать.
Нельзя. Но нужно. Правда, не получается. Завтра. Он додумает сегодняшнюю мысль завтра.
На рынке воняло, застарелый смрад, похоже, въелся в камни мостовой, в стены домов, в редкие сохранившиеся деревья и даже в блеклое сентябрьское небо, вместе с грязью и резкими визгливыми голосами торговок. Луковая кожура, гниющий капустный лист, опилки, конское и коровье дерьмо… тут же, на земле, на платках рыжие куриные яйца, крынки с молоком, сметаной и творогом, плетенки чеснока да лука. Мясные ряды с мясными мухами, топор в колоде.
Зачем я здесь? Чего ищу? Следую совету безумного Федора Николаевича? Пытаюсь слушать людей? Люди обходят меня стороной, расступаются, пропуская сквозь бурлящую толпу, и шепот впереди смолкает, а позади вспыхивает с новой силой.
– Товарищ офицер, товарищ офицер, попробуйте творожку, – бабка появилась откуда-то сбоку, маленькая, сгорбленная, укутанная, несмотря на теплый день, в пуховой платок. – Хороший творожок, домашний… или вот молочка…
– Сколько? – пробовать и выбирать я не умел, да и на рынке прежде если и бывал, то по иным надобностям. Однако сторговались быстро, и, заплатив за творог, я направился к выходу с рынка. Я думал вернуться домой, но вышел отчего-то к церкви.
Точнее, некогда тут была церковь, теперь же от нее остались фундамент, часть стены да тонкая, стоящая наособицу колокольня. У колокольни, свернувшись калачиком и подложив руки под голову, спал пьяный.
– Благословен будь, – раздался сзади тихий голос. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Священник был молод, примерно одного с Никитой возраста, черная ряса смотрелась нелепо, да и опасно по нынешним временам, а крест на груди, поблескивавший желтою эмалью, и вовсе могли принять за золотой.
– Не боитесь вот так ходить? – я думал поздороваться, а вместо этого вопрос задал.
– Все в руках Божьих. Отец Сергий, – он чуть склонил голову.
– Выходит, мы с вами тезки. Сергей Аполлонович, Корлычев.
– Как же, узнал, – отец Сергий улыбнулся, хорошо так, светло и искренне, давно мне не доводилось видеть подобных улыбок. – Вы, Сергей Аполлонович, личность в городе известная.
– И чем же?
– Большей частью вашей близостью к Никите Александровичу Озерцову. Поговаривают, будто вы имеете на него некоторое влияние, более того, что он относится к вам как к отцу… ну или старшему брату. – Отец Сергий присел на одно из не прибранных еще бревен. Признаться, подобный поворот беседы был неожидан и, более того, неприятен.
– Не волнуйтесь, Сергей Аполлонович, я не стану докучать вам любопытством. Присядьте, отдохните, день сегодня хороший… и место тоже.
Отец Сергий поднял голову вверх. Шея у него была худая, тонкая, с мелкими черными пятнышками грязи, а кадык выпирал, и цепь от креста напоминала ошейник.
О чем я думаю? Лучше и вправду на небо глядеть, отдыхать. Блеклое, размытое, ясное…
– Знаете, Сергей Аполлонович, порой мне начинает казаться, что на земле слишком много грязи и несправедливости, темноты и боли, чтобы цепляться за жизнь. Или что Господь жесток, раз дозволяет всему этому существовать… или беспомощен, если не способен вступиться за детей своих.
– И что тогда?
– Тогда появляется желание уйти, туда, где, говорят, лучше и светлее.
– И пытались? – сверток с творогом налился влагой, да и неудобно было держать в руках, и я положил его рядом, на бревно.
– Нет. Вера требует испытаний, иначе как понять, что это – именно вера, а не простое соблюдение установленных традиций.
– А если веры нет? И Бога нет? – Боль, обида, стыд и еще что-то глубинное, запрятанное на самом дне моей неспокойной души, прорвались наружу. Оксана, Никита, Федор Николаевич с его Анютой, те, кто умер от руки Харыгина, те, кто еще умрет в безвестных ямах, вырытых собственноручно… и слова о Боге.
– Есть. Только не на небе, – отец Сергий вдруг повернулся ко мне, светлые глаза его смотрели с позабытым уже умиротворением, которое прежде мне доводилось видеть лишь на иконах. – В себе Бога ищите. Какого найдете, тот и ваш.
– Слышать подобные слова от священника более чем странно.
– Видеть особиста, который ищет путь на небо, тоже странно, – парировал отец Сергий.
Я вернулся к развалинам церкви спустя несколько дней, и потом, позже приходил ежедневно, не знаю, ради чего – ради непонятного успокоения, которое ощущал лишь на этом оскверненном месте, либо же ради бесед с отцом Сергием. Разговоры наши в равной степени выходили за рамки дозволенного властью земной и небесной.