– Позвольте. – Евгений Федорович вежливо взял папку, скоро пробежался по тексту, перелистнул бумаги и затем уж высказался: – Ну, дело-то непростое, но первые результаты есть… куда ребенок попал, мы нашли, осталось судьбу проследить да потомков, если таковые будут, выявить. Согласно желанию заказчицы.
– Нашли, значит.
– Нашли. Я ж говорю, что нашли. О чем известили в официальном порядке, и отчет промежуточный составлен был, копия к делу приложена. Олеженька – мальчик ответственный, молодой, ну да не в возрасте ведь дело, верно?
– Верно, – согласился Руслан, медленно переворачивая бумаги. – Более чем верно.
Не в возрасте дело. И не в ненависти. И не в сумасшествии… в деньгах, всего-навсего в деньгах.
Зима пришла в одночасье, с белым снегом, белым небом и белым же, болезненно-ярким солнцем. Камни мостовой приморозило, покрыло тонкою коркой льда, окна затянуло узорами, будто решетками диковинной ковки, а с пологих крыш потянулись вверх сизоватые струйки дыма.
Зима пахла первозданной чистотой, и, остановившись, я зачерпнул горсть снега, чтобы отереть лицо.
– Руки, руки умой! – раздалось сзади. Я обернулся – улица пуста и даже пустынна, стенки домов в отдалении наползают друг на друга, смыкаются, скрывая тенью все и вся, кричавшего не разглядеть, а сам он на глаза не покажется.
Боится.
Снег стремительно таял, пощипывая кожу холодом, но умываться расхотелось. До учреждения я добрался быстро и в изрядно подпорченном расположении духа.
– Сергей Аполлонович? – Гришка, отставив стакан с чаем, кинулся навстречу. – Шинельку вашу давайте, тута натоплено… а Никита Александрович велел зайти, как только объявитесь. Сегодня ехать надобно, а ему никак… дел-то много…
Ехать надо. Что ж, значит, поеду, раз надо.
– Утро доброе, – Никита не подымает головы. – Запаздывать изволишь, Сергей Аполлоныч.
Он по-прежнему обращается вот так, вроде бы уважительно, по батюшке, но вместе с тем уважения тут нет, как и прежней издевки. Привычка осталась, дань прошлому.
– Присядь пока, дело есть.
Я сажусь, прислоняясь к теплой стене, с той, другой стороны – печка, топят исправно, хотя во всем городе с дровами сложно, но разве ж нашего учреждения сложности коснутся? Вопрос скорее философский.
– Тебе Гришка говорил? – Озерцов, оторвавшись от бумаг, подслеповато щурится, трет глаза ладонями. Снова, значит, ночь без сна, над бумагами, снова, значит, выезд. А ведь и десяти дней не прошло!
– Говорил. Сколько их?
– Десять. В охрану двоих возьмете… только подальше отвези, а не как в прошлый раз. Придумал тоже, у самого города стрелять… понимать же должен, что дело такое, тонкое, – Никита закашлялся. Плохо он сегодня выглядит, и вчера, и позавчера… с каждым днем все хуже и хуже.
Чахотка. Медленная смерть и приговор, выписанный кем-то, кто стоит несоизмеримо выше Озерцова. И еще выше меня, только со мной этот высший судия почему-то медлит, наказывая жизнью, вернее, тем безумным существованием, на которое я сам себя обрек.
Как же так вышло? С чего началось? С вынужденного самоубийства отца Сергия на развалинах? Или еще раньше? С самой революции, с моих беспомощных метаний и желания жить? С мелких и незначительных событий, каждое из которых влекло события иные, тоже незначительные, однако менявшие мою жизнь…
Никита продолжал давать указания, я слушал, кивал, думая о своем. Гришка с Мишкой позаботятся, Гришка с Мишкой дело знают, они с самого начала с Озерцовым были… теперь вот со мной. Тулупы догадались бы захватить, а то померзнем все.
– Сергей Аполлонович, – Никита вдруг сменил тон, видать, снова на откровения потянуло, в последнее время подобное с ним случалось все чаще, видимо, сказывались болезнь да поднакопившаяся усталость. – Скажи, ты по-прежнему крест носишь?
– Ношу.
Сам не знаю, чего ради, вероятно, еще одна деталь жизни, ставшая до того привычной, что и в голову и мысли не приходит с нею расстаться.
– Будь добр, покажи. Или отдай… ты ж мне его когда-то подарил, помнишь?
Помню, хотя и смутно. Те картины прошлого погребены вместе с эмоциями, переживаниями, поиском какого-то высшего смысла, Бога… крест на Никитиной ладони выглядит блеклым, постаревшим, отливает зеленью старой бронзы, почистить бы надобно, но вот все руки не доходят.
– Так отдашь? – В Никитиных глазах вспыхивает надежда. – Мне… мне он сниться стал, Оксана и вот он еще… не к добру это.
– Не к добру, – расставаться с крестом жаль, но и отказывать Никите не хочется, тем более недолго ему уже осталось, вон бледный весь, на лбу испарина, и дышит хрипло. Про кашель с кровью все уже знают, оттого и вежливы со мною безмерно, видать, на Никитино место прочат.
– Спасибо, – Никита долго возится с пуговицами гимнастерки, сначала расстегивал, потом, спрятав крест, застегивал. Видно, что пальцы плохо слушаются его, и на мгновенье где-то под сердцем проснулась прежняя жалость.
– Иди… ехать вам пора. И вообще работы много.
Его снова скрутил приступ кашля, тяжелый, заставивший Озерцова согнуться, ухватиться руками за край стола, чтобы устоять на ногах. Я вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Ехали долго, зима за городом развернулась, разнесла по полям сугробы, забила дорогу снегом, пару раз машина застревала, и тогда Мишка с Гришкой, привычно матерясь, выгружали арестованных, раздавали лопаты и поторапливали, когда криком, когда ударами. Им хотелось вернуться домой засветло.
Остановиться решили на опушке леса. Темная зелень еловых лап, мягкий снег, а мороз не то чтобы сильный, скорее уж приятный.
– Курить будете? – Мишка протянул портсигар, угощая. – Скоро не управимся.
И то верно, не управимся. Арестованные с овечьей покорностью долбили землю, выковыривая смерзшиеся черные комочки. Грязь на снегу выглядела отвратительно, и я отвернулся.
– Вот оно как в жизни-то… – вонь табачного дыма раздражала, неуместно здесь, почти как развороченная земля. – Когда Никита Александрыч вас к нам работать взял, мы по первости с Гришкою об заклад бились, как долго удержитесь… слабым больно показалися.
Мишка покосился, пытаясь понять мою реакцию на подобные откровения.
– И кто выиграл?
– А никто, я на неделю ставил, он – на месяц. Вы ж уже, почитай, сколько времени-то, а? Долго…
Я пожал плечами. Не помню. Время на проверку оказалось материей до невозможности странной, прожитые дни слиплись, склеились в один сплошной ком, в котором не разобрать, что было раньше, а что позже.
Глухие удары заступов о землю действовали на нервы, поскорей бы уж, а то вечереет. Мишка замолчал, сейчас он докурит и пойдет к заключенным, станет подгонять, а те, понимая, что для них ровным счетом ничего не изменится, угрозы его проигнорируют.
Почему они не пытаются бежать? Лес же рядом, уже пронизанный лиловым сумраком близкой ночи, расчерченный тенями, укутанный снегом и обещающий спасение. Но его словно бы и не видят. И хорошо, что не видят. На памяти моей за все три года службы лишь единожды случилось стрелять в спину беглецу.
Неприятно.
Хотя… в сущности, та же работа.
– Давайте шевелитесь! – заорал Мишка, и Гришка охотно поддержал его. Поначалу меня коробила эта их торопливость и само отношение к приговоренным, будто те и не люди вовсе, а так, неприятность, отрывающая от дома. Но ничего, привык и сам стал относиться точно так же.
Но все ж таки когда это началось?
Спустя три дня после гибели отца Сергия, три дня, пропахших самогоном, табаком и кислой капустой, которую Евдокия Семеновна выставила на закуску. Три дня беспамятного, беспробудного пьянства. Револьвер в кармане, попытки крутить барабан и стреляться… до умопомрачения, раз за разом… теперь вот стыдно, что не додумался зарядить, глядишь, и получилось бы.
На четвертый день Никита взял меня с собой на выезд. Поляна, яма, дождь, грязь под ногами, холод и мигрень, ненависть ко всему миру, ружье в руках – так и не знаю, кто мне его дал – и команда. Исполнил. Выпил. Успокоился.
Потом были еще выезды, я и стрелял, и присутствовал, и постепенно стал командовать. Я не стремился к этому, просто вышло так… Никита судил и выносил приговор, я исполнял.
Две руки Бога… ни в одной нет милосердия.
Яма ширилась, медленно разрасталась чернотой разрытой земли на стоптанном снегу. Люди работали, знали, зачем копают, знали, для чего, и все равно продолжали, безмолвно, бесспорно, не пытаясь изменить что-либо. Пожалуй, в чем-то я понимал эту их обреченность, я ведь тоже следовал по жизни, принимал происходящее как данность, смиренно и покорно.
– Не успеем до темноты, – Мишка пританцовывал, сгоняя холод. – Может, Сергей Аполлонович, хватит? Закидаем сверх все?
Я подошел к яме, глубина локтя на два, в ширину и длину вроде бы как тоже нормально. Сойдет.
– Все! Лопаты бросить! Кому сказал! – Гришка для острастки пальнул в воздух. Я отошел к машине, не люблю смотреть, как это происходит, привыкнуть – привык, но вот смотреть все равно не люблю. Черное небо сыпало снегом, черное небо заметало следы, убирало за нами, завтра поутру это место вернет себе прежнюю чистоту.
Жаль, люди так не могут.
Домой я вернулся за полночь и, увидев Никиту, признаться, удивился: в последнее время тот предпочитал ночевать в своем кабинете, а тут вот пришел.
– Ну как? – Озерцов поставил на стол бутыль самогона – хоть что-то за эти три года осталось неизменным – и два стакана.
– Отработали. Скоро снова?
– Да.
– Много сегодня. – Я снял шинель и поежился. До чего же тут холодно. Потрогал стену, вроде бы теплая, значит, топят исправно, но тогда почему холодно?