Яна молчит. Долго молчит, даже возникает опасение, что связь прервалась, и Руслан почти решается нажать на отбой и перезвонить, когда наконец слышит ответ:
– Костя здесь. У меня.
Костя у нее. Значит… значит, Руслан знает, куда ехать, главное – не опоздать.
– Ты, урод, оборзел совсем! – хозяин матово-зеленой «Шкоды» буквально подпрыгивал от возмущения. – Ты че, не видишь…
– Да пошел ты! – Руслан кинул телефон на соседнее сиденье. Время убегало, время улетало. Надо спешить.
Надо успеть, иначе он в жизни себе не простит.
Но Никита жил, несмотря на нежелание, несмотря на чахотку, кровохаркание и приступы слабости, когда и с кровати-то с трудом подымался. Его врожденное упрямство разом заменяло и врачей, и лекарства, и рекомендованный отдых, перечеркивая самые мрачные прогнозы.
– Заговоренный он, – сказал как-то Мишка. – Вот поглядишь, всех еще переживет…
И в словах его мне почудилось нечто пророческое, хотя снова я не сделал ровным счетом ничего, чтобы изменить судьбу. Меж тем зима, перевалив через декабрьские снегопады и январские метели, застряла в феврале с его трескучими морозами и убывающими ночами.
– Весну я не переживу, – Никитин голос осип, ослаб, точно выцвел на этих морозах. – Осенью тяжко, весной еще хуже. Думаю, в апреле… в апреле умирать хорошо.
– С чего это?
– Грязь подсыхает, в могиле сухо будет. Ты похоронишь меня возле Оксаны? Помнишь, где она лежит?
Не помню, давно уже не захаживал на городское кладбище. Озерцов наотрез отказывался использовать его по назначению, а я прихотям его не перечил. Все равно ведь где. И Оксану почти забыл, какая она была, точно знаю – черноволосая и голубоглазая, и на этом все. Никита усмехнулся: за то время, что мы провели друг подле друга, он научился угадывать мои мысли.
– А я как сейчас, каждую черточку ее… как улыбалась, как хмурилась, как голову набок склоняла… любила она меня, одна из всех, и ту забрали. Я часто к ней хожу, разговариваю… в последний год особенно. Так похоронишь?
– Похороню, – мне было неприятно давать подобное обещание, тем более я не был уверен, что сумею исполнить его, и, как оказалось, для неуверенности этой имелись все основания.
…Гости из Москвы нагрянули без предупреждения, трое, в привычных уже кожанках, правда, щегольских, видно, что на заказ шитых, как и шинели, поверх этих кожанок наброшенные, и сапоги, начищенные до блеску.
– Никита Александрович? – поинтересовался один из них, низкорослый, круглолицый, раскрасневшийся с морозу. Озерцов хотел ответить, но согнулся в очередном приступе кашля. Ох и не вовремя же его скрутило-то.
– Озерцов. Никита Александрович. – Он выговаривал свое имя нарочито четко, а от уголка губ вниз по подбородку поползла темная струйка. – Полпред ОГПУ по губернии. Это Сергей Аполлонович, мой заместитель. С кем имею честь беседовать?
– Фильский Антон Игоревич, – представился круглолицый. – Степан Егорович и Ефим Макарыч.
Эти двое чем-то неуловимо походили друг на друга и вместе с тем на Гришку с Мишкой.
– Морозно тут у вас, – заметил Антон Игоревич.
– Февраль, – ответил Никита, вытирая рукавом кровь. – Сергей Аполлоныч, будь добр, сделай-ка нам чаю…
За чаем пришел один из москвичей, он же стал у двери молчаливым сторожем, стало понятно, что визит этот не случаен, а беседа идет о вещах, знать которые людям простым не положено.
Ночевать домой Никита не пришел, увидеться с ним днем не вышло по причине той же «занятости товарища Озерцова и товарища Фильского», о которой мы были поставлены в известность, верно, чтобы хоть как-то объяснить нежданное исчезновение Никиты.
А третьего дня за мной пришли.
Яна
Гудки в трубке, короткие, оборванные.
– Это из ментовки, верно? Тот тип, который приходил? – Костик по-прежнему сидит на полу. Костик снова спокоен, почти спокоен, рассеянно перебирает осколки зеркала, выкладывая одному ему понятный рисунок. Я наблюдаю.
Долго. Знаю, что прошло много времени, более чем достаточно, чтобы принять решение. Какое? Хоть какое-нибудь. А решения нету.
Он – убийца. Маньяк. Психопат.
Он – мой друг.
А друзей не предают. Вот такая странная мораль. Я не могла принять решение, потому и сидела, наблюдая за Костиковыми стараниями. Рисунок не складывался, но осколков было много и времени тоже… целая вечность.
Вот что он пытается сложить – Вечность.
Ганс Христиан Андерсен. Великий сказочник, великий обманщик с его Снежной королевой и разбитым зеркалом. Мир, обещанный Каю, если он сложит слово «вечность».
Костя – не Кай, я – не Герда, да и сказки остались далеко в прошлом.
– Это ведь из ментовки звонили? – повторил вопрос Костик, не отрываясь от занятия.
– Да.
– Ты правильно сделала, что сказала. Меня… меня надо остановить. Нельзя вот так, чтобы и дальше… я сам не хочу… я не хочу убивать, Яна.
Вот так. В его глазах тот самый сказочный лед, которого не существует и не должно существовать, в его глазах совершенно несказочная боль, в его глазах отражаюсь я.
– Он сюда приедет?
– Наверное.
И снова тишина, слабый блеск осколков. Костик смотрит на них долго, думает о том же, что и я. Откуда знаю? Наверное, мы и вправду, как Кай и Герда, слишком долго рядом, чтобы не понимать друг друга.
Он одним движением разрушает недописанное слово, сгребая осколки в блестящую кучу, отряхивает руки, подымается.
– Яна, ты… ты ведь отпустишь меня? Не станешь задерживать? Я… я не хочу суда. Не выдержу, Ян.
Не выдержит. Следствие, дознание, суд и клетка, приговор и снова клетка, пожизненно, без шанса выбраться.
– Я решу эту проблему иначе. Я сразу должен был, после первого же случая. Или когда понял, что это не… не кажется, что я на самом деле… что убиваю. Я обязан был, я… я испугался. Надеялся, пройдет, само исчезнет. Выход искал, а оказалось, его нету. И бояться нечего.
– Кость, ты…
– Не перебивай, Ян. Я тебя люблю как сестру, ты – самый дорогой мне человек, а я ехал сюда и думал, что если тебя убить, то никто не узнает.
На Костиных брюках блестела зеркальная пыль, и на ботинках тоже, и на ладонях, и на волосах. Зеркальный человек, выросший из сказки Кай, которого почти предала его Герда.
– Потом я думал, что ты позвонишь, решишь за меня, а ты не стала. Правильно, я сам должен, я только теперь понял, что сам… я сделаю. Не здесь, не хочу, чтобы отсюда забрали, чтобы наручники, понятые, камера… я не смогу там, Ян. Я по-другому… русская рулетка, один патрон, и играть до финала. Револьвер есть, и патроны тоже. После каждого случая меньше и меньше… еще одно доказательство. Я записку оставлю, я признаюсь во всем, но… разреши мне уйти вот так, Ян? Пожалуйста.
Я разрешила. Я не сказала ни слова, не пыталась отговаривать, не пыталась остановить, не пыталась звонить Руслану, я просто снова осталась одна, в своей квартире, в своей пустоте.
За окном ночь, чуть разбавленная редкими желтыми пятнами света. Фонари, автомобили… один отъехал, наверное, это Костя.
Что я делаю? Черт побери, что я делаю? Костя сейчас умрет. Вернется домой, сядет за свой секретер (конец XVIII – начало XIX века, красное дерево, инкрустация и медальоны), черканет пару строк и пустит себе пулю в голову. Он не виноват, он не убийца, он просто не способен убивать, а я вот так взяла и отпустила его?
– Принц, лежать! Место, я сказала!
Ночь пахла земляникой и липовым цветом. И бензином, и асфальтом, и мокрой собачьей шерстью, чужими духами, собственным потом, хвойной отдушкой… ночь жила. А я спешила. И дьявольски боялась опоздать.
Данила
– Верхний свет не включай, ни к чему нам лишнее внимание, правда? Вон там, в углу, лампочка.
Данила послушно – как тут не послушаешь, когда в спину дуло упирается, – нажал на плоский выключатель, и в комнате стало светлее. Правда, свет этот был робким, приглушенным, каким-то размытым, и шел не с потолка, где сумрачной громадой висела люстра, а откуда-то со стены.
– Заходи, чувствуй себя как дома. Давай на диван для начала.
Диван чуть слышно заскрипел под Данилиным весом. Вот же влип! Мент этот – натуральный псих, а чего ему надо – непонятно.
А квартира ничего, прикольная, как в музее, который про Вторую мировую, только круче. В музее трогать ничего нельзя, а тут все на виду лежит, так и тянет пощупать, особенно вон ту штуковину на подставке. Никак снаряд. Настоящий?
– Сидеть! – рявкнул псих с пистолетом. – Давай знакомиться. Тебя Данилой зовут?
– Ну зовут. И чего?
– Ничего. Я – Олег, для тебя – Олег Никитович.
Ну и хрена Даниле радости с того, что он имя знает? Теперь точно ясно – замочит.
– Ты, Данила, извини, ничего личного против тебя не имею… просто сложилось так, – тип не стоял на месте. Он подошел к здоровому столу, стоявшему в углу комнаты, и, выдвинув ящик, что-то оттуда достал. Что именно – разглядеть не получилось, свету в комнате все ж таки было маловато, а встать Данила не решился. Возникла было мыслишка сзади напасть и врезать уроду, но очень уж тот шустрый.
– Сейчас мы с тобой поиграем… – сказал Олег Никитович.
– В города?
– В города? А ты с чувством юмора, однако. Нет, Данила, не в города. В русскую рулетку, слышал про такую?
Слышал. Кто ж про нее не слышал-то? Вот, значит, чего он из стола достал – револьвер.
– Смотри, одна пуля в барабане, шесть против одного, неплохой расклад, верно?
Данила кивнул. Как и тогда, в комнате-кладовой среди чужих секретов, он не мог отвести взгляд от револьвера. Один в один брат-близнец найденному Гейни: те же четкие ясные линии, та же красота, то же нестерпимое желание прикоснуться.
Псих крутанул барабан, потом резко, не глядя, остановил, вернул на место, взвел курок и, перехватив револьвер за дуло, протянул Даниле: