– Бери.
Данила взял. Осторожно – а ну как заберет? Не забрал. Точно псих, сам оружие дал.
– Ты подумай, Данька… можно я тебя буду Данькой называть? Так вот, Данька, у меня – полная обойма, а у тебя – один заряд из семи. Я стреляю – ты умираешь, ты стреляешь и… как повезет. Я предлагаю поступить иначе. Сначала ты, потом я… и снова ты… до финала. Пусть Бог рассудит, кто из нас прав.
– А почему я первый?
– Потому что у меня аргумент, – Олег Никитович продемонстрировал пистолет. – Давай, Данька, не тяни. Ты ж не трус, верно? Не слабак? Плакать и умолять не станешь?
Не станет. Не трус он и не слабак, он докажет, хотя бы этому психу докажет.
Рукоятка револьвера скользит в ладони – руки вспотели, и спина тоже, в подмышках щекотно. Страшно, вот так взять и самому себе… а мент смотрит, улыбается, не торопит.
– На самом деле лучше, если дуло в рот засунуть… ну, на крайний случай в висок целиться. Ты же не хочешь умирать долго?
Данила вообще умирать не хочет, а рука сама, точно чужая, подымается, и дуло, упершееся в висок, неприятно холодит.
– Молодец, а теперь давай, не тяни, всего-то и осталось, что на спусковой крючок нажать. Давай посчитаем, чтоб на раз-два-три… Раз.
Локоть дрожит, и рука тоже, и дуло у виска пляшет. Страшно. Мамочки, до чего страшно… он не хочет, чтоб вот так… он, Данила, трус…
– Два…
Не трус. Докажет… во рту сухо, сердце стучит, как оглашенное, вот-вот через глотку выпрыгнет или прям в груди разорвется.
– Три…
Палец сам соскользнул, и спусковой крючок поддался, поехал вниз… сухой щелчок, и ничего. Ничего! Живой! Он, Данила, живой!
– Твою мать, повезло, – со странной веселостью произнес Олег Никитович. – В первый раз вижу, чтоб повезло. Но ничего, мы ведь только начали, правда? Давай повторим эксперимент.
– Повторим? Это ж нечестно! Ты говорил, ты… – Данила хотел закричать, но пересохшее со страху горло выдавало слабый сип.
– А ты поверил? В этом мире никому нельзя верить, Данька… никому и никогда.
Руслан
Никогда прежде он не оказывался в настолько сложной ситуации. И дело даже не в том, что дверь заперта, а ломать ее вроде как повода нет. С другой же стороны, можно, конечно, и без повода. Но, во-первых, дверь солидная, такую ударом ноги не вышибить, ну а во-вторых, малейший шум, и Гаврик, чертов сукин сын Гаврик, убьет мальчишку.
И если ничего не делать, он тоже убьет мальчишку.
А на окнах решетки… старый трюк с соседкой вряд ли пройдет, Гаврик – хитрая сволочь, не купится, но не стоять же, гадая, что ж происходит там, за запертою дверью.
Самого хозяина квартиры Руслан не узнал и пропустил бы, если б тот, завидев Руслана, не шарахнулся в сторону.
– В-вы? Уже? К-ко мне?
Он заикался и отступал вниз, ступенька за ступенькой. Рука на перилах дрожала, и воротник рубашки, вызывающе расстегнутой и некрасиво мятой, тоже дрожал.
– Я. К вам. – Руслан обрадовался. А тип почему-то сник.
– Судьба, значит. Бог так рассудил.
Бог? Да какая разница, Бог, дьявол, английские фэйри или толкиеновские эльфы послали сюда Ористова, главное, что у него есть ключи.
– Давайте, – Руслан протянул руку. И Константин Сергеевич тоже протянул. Руки. Обе. Будто под наручники.
Псих. Твою мать, еще один псих на Русланову голову.
– Ключи дай. От квартиры.
– Зачем? А… обыскивать будете, – он неловко шарил по карманам, и это выводило из себя. Нарочно, что ли? Наконец связка нашлась.
– Вот, это от верхнего замка. Это от нижнего. А мне что делать?
– Тут сиди.
Константин кивнул, присел было на ступеньку, потом поднялся и вежливо шепотом спросил:
– А можно я не тут? Можно во дворе? На воздухе?
Можно. Все что угодно можно, лишь бы не мешал. Дверь была заперта на один замок, верхний, два поворота ключа, легкое нажатие на ручку, и она открылась, к счастью бесшумно. Руслан немного постоял на пороге, привыкая к сумраку внутри квартиры. Вспомнить, нужно вспомнить, где и что стояло. Справа, кажется, стойка для обуви – не задеть бы ненароком. А слева подставка для зонтиков… вот она, черный силуэт на фоне серой стены. И снова дверь и узкая полоса света, какого-то робкого, хрупкого, полустертого темнотой.
– Повторим? Это ж нечестно! Ты говорил, ты… – ломкий голос, злой, обиженный.
– А ты поверил? В этом мире никому нельзя верить, Данька… никому и никогда.
Это точно, никому и никогда. Разве что собакам, но уж точно не людям. Руслан толкнул дверь и громко, сколько хватило глотки, рявкнул:
– Стоять! Оружие на пол!
– А, командир, ты, что ли? А орешь чего? – Гаврик улыбался, широко и радостно, а Гавриков пистолет упирался в бритый мальчишкин затылок. – Не надо орать, лучше давай по-дружески проблему решим. А про оружие ты верно сказал, давай на пол, не то разговору не получится. Обидно будет, если разговору не получится, правда?
Твою ж мать! Ну что за день сегодня такой? Руслан, нагнувшись, положил пистолет.
– Итак, Сергей Аполлонович, будьте добры, расскажите о той подрывной деятельности, которую вели, хитростью внедрившись в ряды ОГПУ? – Фильский, присев на край стола, протирал носовым платком стекла очков.
Допрос этот длился четвертый час кряду, признаться, поначалу я решил, будто возникло недоразумение, все ж таки биография моя не совсем вписывалась в нынешние каноны, ни рабочее-крестьянским происхождением, ни участием в революции либо гражданской войне в рядах Красной армии я похвастать не мог. Однако же надеялся, что годы безупречной службы станут достаточным подтверждением моей лояльности.
– То есть вы утверждаете, что работать здесь не желали? – Фильский прищурился. – Тогда почему не отказались? И почему не желали? Вы не были согласны с политикой, которую провозгласило государство и товарищ Сталин?
Я отвечал, по третьему или по четвертому кругу… я пытался объяснить, уже понимая, что никакой ошибки не было, что Никита попросту отдал меня в качестве откупной жертвы, сохраняя собственную шкуру.
– Как вы объясните следующие факты, – Фильский зашуршал бумагами. – Вот, к примеру, службу в госпитале, где, по показаниям свидетелей, имели тесные дружеские отношения с Харыгиным Федором Николаевичем, впоследствии осужденным за многочисленные преступления против Советской власти и народа? И смерть товарища Озерцовой Оксаны Евгеньевны фактически сразу после свадьбы с Озерцовым Никитой Александровичем?
– Малярия…
– Или отравление? С целью вывести товарища Озерцова из душевного равновесия? И, быть может, именно по причине личной трагедии он манкировал служебными обязанностями, в результате чего заговор сотрудников госпиталя был раскрыт намного позже, чем это могло бы быть? А ваша беседа с Харыгиным? А ваше странное желание присутствовать при расстреле, чего, по словам тех же свидетелей, вы всегда избегали? А ваши тесные отношения с известным мошенником, выдававшим себя за служителя церкви? И смерть его от вашего же оружия? Тоже случайность?! Или вы надеялись использовать его в качестве орудия, смущающего умы простого народа дурманом веры, но не поделили прибыль?
– Какую прибыль?! – я кричал, поскольку не мог более выносить этот бред. Фильский, закурив – господи, до чего же курить-то хочется… и пить… и в туалет… – произнес:
– А вот вы, Сергей Аполлонович, сейчас и расскажете мне, какую прибыль вы не поделили. И почему урожденный дворянин, белая кость, голубая кровь… офицер армии Его Императорского Величества… кавалер ордена Георгия третьей степени стал работать в ОГПУ.
Сигаретный дым плыл вверх, сворачиваясь кольцами. На петлю похоже, на ту, что затягивается вокруг моей шеи…
– Ну, Сергей Аполлонович, с вашим-то опытом следует понимать, что рано или поздно, но признание я выбью. Лучше расскажите все сами.
Я рассказал, точнее, рассказывал, вытягивая из памяти детали, которые хоть как-то могли убедить в моей правдивости. Я делал это не из страха, скорее рассказ мой больше походил на исповедь.
Священника бы еще другого.
И в качестве прощения – мой револьвер, на этот раз я бы выиграл в американку…
Дознание продолжалось неделю или больше. А может, и меньше, время смеялось надо мной, то слипаясь в короткие мгновенья сна и отсутствия боли, то растягиваясь на долгие часы допросов.
Мне не давали ни умереть, ни потерять сознание надолго, раз за разом вытягивая из милосердного небытия, чтобы задавать вопросы.
Спрашивающие менялись… Фильский уехал, но Гришка с Мишкой остались. И Никита. И другие, которых я смутно помнил по прежней жизни, когда еще не был врагом.
Мучительно.
Нелепо, но я их понимал, и их внезапную ко мне ненависть, которая лишь прикрывала страх. Любой мог оказаться на моем месте, а они не хотели… и я тоже…
Поздно. Пятно света на потолке, пятна крови на полу… на собственную кровь смотреть странно… черной кажется… и горькой.
Почему я сопротивляюсь? Всего-то и надо, что ответить на их вопросы так, как им хочется… я знаю правила… я держусь за собственную правду… я не хочу брать на себя еще и этот грех.
Сегодня допрашивает Никита. С ним легче, чем с остальными, тоже старается, но не так остервенело.
Лучше бы пристрелил, как того пса… все равно сдохну, так чего тянуть. А пол холодный, встать надо, но сил осталось лишь на то, чтобы свернуться клубком.
– Что ж ты наделал, сволочь белогвардейская? – Никита присел рядом. – Зачем, а? Зачем молчишь, я тебя спрашиваю?
Его сапог вписался в ребра. Больно. И кашлять больно. А во рту горько и зубов не хватает, перед носом лужа крови… и рвота… снова рвет… отползти бы, руками в пол и в сторону. Встать, сначала на четвереньки, потом на колени. Кружится все… кружится… плывет… у Никиты синие глаза… у Оксаны синие глаза… и небо синее, а потолок белый… в красных пятнышках.