Наконец они дошли до площади, на которой находился дворец правителя города. Его строения буквально утопали в роскошной зелени многочисленных садов. Однако здесь размеренный ритм жизни города был нарушен мрачной сценой. Поймали шпиона, пояснил им офицер, и его должны казнить. Несчастного, связанного по рукам и ногам, привязали к лошадиному хвосту и стали таскать вниз лицом по брусчатке до тех пор, пока тело его не было изорвано в клочья. Кое-где на площади остались лужи крови, а приговоренный к казни превратился в кровавую тряпку, прыгающую по камням за копытами лошади. Офицер намеренно подождал, желая, чтобы пришельцам надолго запомнилась эта сцена, а потом повел их через украшенные орнаментом ворота с мозаичными фаянсовыми панелями и полированными медными пластинами. Каждый вход сторожили охранники в пестрых позолоченных доспехах, мягких сапогах, тюрбанах и остроконечных шлемах на кольчужных наголовниках. Другие стражи, мамелюки в многопластинчатых панцирях и нагрудниках, стояли в нишах. Они были вооружены трапециевидными щитами и острыми как кинжал дротиками.
Перебежчики шли через прохладные серебристо-белые коридоры, колоннады и портики, великолепно украшенные изысканными голубыми, желтыми и зелеными узорами. Особенно радовали глаз сплошные фрески с изображением различных растений и элегантная охровая роспись. Некоторые стены были пышно украшены изображениями многоугольников, а также летящих журавлей и райских птиц. Сквозь многостворчатые окна из цветного стекла лился мягкий солнечный свет. Вода из фонтанов стекала в резервуары, где плавали красные яблоки. То тут, то там виднелись изящные надписи, наталкивающие посетителей на философские размышления. Там были, например, строки следующего содержания: «Могила — это дверь, в которую суждено войти каждому», или же такое: «Пророк Господа нашего, да будет мир ему, сказал: „Спеши помолиться перед погребением и спеши покаяться перед смертью“». Контраст этого дворца с мрачным, сырым и смрадным лагерем показался Элеоноре просто поразительным и захватывающим дух. Помещения дворца отапливались круглыми медными бочками, где горел древесный уголь и куда подбрасывали пакеты с травами, которые, лопаясь от жары, источали тончайший аромат экзотических растений. Кроме того, она была крайне удивлена тем, что ее прежние воспоминания, впечатления, мысли и идеи быстро исчезли. Турки оказались отнюдь не варварами. Во многих отношениях они напоминали ей византийцев из Константинополя: культурные, утонченные и вежливые люди. Да, они были кровожадными в бою и вселяли страх, однако, подумала Элеонора, такими же были Гуго, Готфрид и Теодор. Ясно, что в подобных дворцах обитали лишь правители Антиохии, но эти величественные сооружения были совершенно не похожи на грязные и холодные усадьбы и замки франков.
Наконец их пригласили в зал аудиенций, стены которого были украшены росписью, выполненной в технике, известной как «копировка „тысяча листьев“» и заключавшейся в зашифрованном написании божественных имен на бирюзовых плитках с темно-синей окантовкой. В комнатах ожидания стояли торговцы, принесшие корзины со своим товаром для правителя. Там были мускатные орехи, дольки чеснока, маис, корица и имбирь. Повсюду витал запах дорогих специй. В других комнатах ожидания стояли торговцы, пришедшие предложить ткани, стекло, металлические изделия, ситец, шелк, меха и шкурки горностая. Возле многочисленных дверей толпились целые орды слуг, виночерпиев, посыльных, певцов и музыкантов с цитрами.
Яги-Сиан принял перебежчиков во внутренней комнате, стены и пол которой были перламутрового цвета. Отсюда и ее название — «Жемчужный зал». Правитель возлежал на возвышении на маленьком перьевом матрасе с серебристо-синей вышивкой. По обе стороны от него сидели на корточках высокопоставленные чиновники, все в распахнутых темных мантиях, накинутых на ослепительно-белые халаты. На некоторых были тюрбаны, некоторые были без головных уборов. На первый взгляд все они казались суровыми и отталкивающими, со смуглыми или оливковыми лицами, грозно сверкающими глазами, седыми бородами и усами. Из всех них вооружен был только Яги-Сиан — кривым кинжалом в изысканно украшенном чехле, засунутым за кушак. По краям комнаты стояли его личные телохранители в темно-красных тюрбанах на остроконечных шлемах, сверкающие кольчугами под голубыми накидками. Их руки покоились на эфесах обнаженных мечей. Теодору, Симеону и Элеоноре приказали сесть на подушки перед возвышением; Имогена встала на колени позади них.
Яги-Сиан потянулся и прилег, опершись на кроваво-красные подушки. Его внешность производила странное впечатление: лысеющая голова с высоким куполообразным лбом и торчащими ушами, седые усы и борода, свисающая до самого пояса. Он внимательно посмотрел на Элеонору, при этом его глаза навыкате засветились неподдельным интересом. Затем он повернулся к Теодору и начал его расспрашивать. Время от времени Яги-Сиан посматривал на Симеона и улыбался. Элеоноре стало жутко интересно, был ли писец тем, за кого себя выдавал, или он все же был турецким шпионом, специально засланным в «Армию Господа». Допрос шел быстро и напряженно и прерывался лишь поднятием руки Яги-Сиана, после чего слуги в мягкой обуви бесшумно подносили бокалы с охлажденным шербетом и тарелки с засахаренным миндалем. Позже Элеонора узнала, что раз им предложили пищу, то это значило, что им уже не причинят зла. Теодор сказал ей также, что отвечать на вопросы Яги-Сиана было легко, потому что он просто говорил правду, а благожелательное отношение правителя к Симеону объяснялось тем, что тот служил еще одним подтверждением того, что ситуация в стане крестоносцев ухудшалась.
Яги-Сиан очень интересовался содержанием разговоров на советах военачальников «Армии Господа». Теодор с готовностью перечислил все неприятности: дезертирство графа Болдуина в Эдессу, уход очень многих к побережью, раздоры в стане руководства, недостаток провизии, уменьшение количества живого инвентаря, особенно лошадей и вьючных животных, плохое управление боевыми действиями, болезнь графа Раймунда и недостаток средств для эффективной блокады всех ворот города одновременно. Эти новости были приятными для турок: Яги и его советники радостно кивали головами, слушая рассказ грека-наемника.
Теодору удалось убедить их в правдивости своих слов, потому что говорил он эмоционально, описывая все как было, а не так, как ему втайне хотелось бы. Кроме того, рассказ грека удачно совпал с тем, что уже успел узнать Яги-Сиан и с тем, во что ему хотелось бы верить. Теодор был осторожен и старался не перегнуть палку. Он не сделал ни малейшей попытки дознаться о причинах такой хорошей осведомленности правителя города и об источнике его информации. Впрочем, это было легко объяснимо. Двое из главных ворот Антиохии оставались незаблокированными, и шпионы могли покидать город и возвращаться, когда им заблагорассудится. Теодор также сказал Элеоноре, что он очень боялся, что какой-нибудь турецкий шпион в лагере мог усомниться в искренности их дезертирства и передать эту информацию своим хозяевам. Однако все обошлось, и Яги-Сиан выглядел довольным.
— Франков разобьют, — сказал он, — их утопят в море смерти и предадут огню погибели.
И после этого правитель совершил наибольшую ошибку своей жизни. Он вверил Теодора и его группу попечению армянского вельможи по имени Фируз, который сидел справа от него. Это был высокий элегантный мужчина с глубоко посаженными глазами, острым носом и полными, слегка выпяченными губами. На нем был белый тюрбан и безрукавный камзол, надетый поверх темного кремового халата. По жесту Яги-Сиана он поднялся и велел Теодору и его попутчикам следовать за ним. Однако Яги-Сиан еще не закончил. Засунув руку под подушку, он бросил Теодору кошелек с серебром, который грек проворно поймал. Это вызвало смех. Другие советники Яги-Сиана поднялись, чтобы пожать Теодору руку, а Элеонору, Симеона и Имогену они просто не замечали, хотя Яги-Сиан, проявляя вежливость, прошептал Теодору комплимент, что у него «хорошенькая» жена.
Дворец они покинули в сопровождении того же офицера, который представился как Бальдур, командир туркополов. Очевидно, он находился в дружеских отношениях с Фирузом, который, когда они шли через город, представился армянином по рождению и командиром двух башен, известных как «Сестры-близнецы», расположенных в юго-восточной части Антиохии на склоне горы Сильпий. Фируз повел их через базары и рынки, через площади, где ученые мужи, прислонившись к большой мраморной чаше, спорили о сложных философских материях. Потом они пошли по улицам и переулкам, уступая время от времени дорогу отрядам всадников в доспехах, чьи лошади лоснились от пота и роняли на землю клочья пены. Фируз, как и Бальдур, вознамерился продемонстрировать своим подопечным всю мощь Антиохии. Он провел их через базар, где продавались шкуры и масло, где желтолицые мужчины в меховых накидках расхваливали свой товар. Перед дверями убогих домов гудели костры, на которых жарились куски бараньих туш, а дети торговцев предлагали деревянные тарелки с горками рисовых и овсяных лепешек. Посетители покупали еду и собирались возле круглых полотняных будок, где на фоне подсвеченного экрана дергались и извивались куклы.
Наконец они вышли на окраину и стали подниматься по колейной дороге, огибавшей гору Сильпий. По обе стороны дороги росли высокие темно-зеленые тополя. Элеонора заметила, что теперь у них не было военного эскорта, кроме двух помощников Бальдура. Прямо перед ними поднимались «Сестры-близнецы»; их увенчанные башенками верхушки высились над городской стеной, а между ними находилась потерна — потайная дверь которой была привинчена болтами и зарешечена. Фируз объяснил, что от этих дверей сейчас мало толку и что для совершения стремительных вылазок и подвоза припасов Яги-Сиан предпочитал пользоваться воротами Святого Георгия.
Фируз с женой жил в одной башне, а его родственники, слуги и подчиненные — в другой. Интерьер башни был примерно таким же, как и в компьенской башне Элеоноры: грубые, неотесанные камни и винтовая лестница, ведущая к верхним этажам. Но сами комнаты были великолепны. Стены, оштукатуренные и побеленные, были увешаны цветастыми коврами и прекрасными гобеленами, а пол был устлан шерстяными покрывалами. Все окна с внутренней стороны были застеклены, а внешние, выходящие на городскую стену, закрывались деревянными ставнями или щитами с закаленным роговым покрытием. Помещение освещалось свечами, горелками и лампами, а медные жаровни обеспечивали тепло и одновременно ароматизировали воздух.