– Упаси Боже! – лицо старика вытянулось, он несколько раз перекрестился. – К моему великому счастью, нет! Как я уже говорил, я консультировал многих, и в Крестах я тоже побывал в качестве эксперта.
Так вот оно что? Зверева трясло, но он как мог сдерживал себя, боясь упустить такую удачу.
– Скажите мне тогда, вам приходилось слышать о немецком офицере, которого в Крестах нарекли Крестовским душегубом?
Старик ещё сильнее затрясся и весь как-то сразу поник.
– Дитрих Фишер! Оберштурмфюрер СС! – продолжил Боголепов, вздыхая. – Значит, вы всё же узнали о нашей встрече! Всё ясно! Значит, именно из-за неё я и оказался здесь! – старик закашлялся, покачал головой. – Простите, можно мне закурить?
Зверев протянул старому антиквару пачку «Казбека», но тот замахал руками.
– Нет-нет! Я не курю папиросы, – Боголепов достал из нагрудного кармана деревянную коробочку и, достав из неё трубку, принялся хлопать себя по карманам. – О Боже! Неужели я забыл дома кисет?
– Карен Робертович, наш начальник медсанчасти, тоже любит курить трубку, – воскликнул Зверев. – У него в столе, как мне известно, всегда лежит несколько пачек отличного табака. Обещаю, что позаимствую что-нибудь для вас, но ради бога расскажите мне о Фишере!
– Как вы, наверное, уже знаете, после войны меня обвинили в пособничестве врагу, узнав, что я консультировал немцев. Меня допрашивали, и я рассказывал, рассказывал много, ваши коллеги умеют получать то, что их интересует. Мне предъявили тогда столько, что я не думал, что так легко отделаюсь. Я был уверен, что меня ждёт прямая дорога в лагеря, но мне повезло. Я оказал тогда небольшую услугу одному майору из госбезопасности, и он в благодарность за это помог мне выйти сухим из воды. Но ни тому майору, ни кому-либо ещё я до сего дня не рассказывал о моём общении с Фишером. Скажите, как вы узнали, что мы встречались?
– У каждого из нас свои источники информации, – уклончиво ответил Зверев. – Рассказывайте же! Если вы всё расскажете, то, возможно, мы не выдвинем против вас никаких новых обвинений.
– Ну если так! – Боголепов прищурился, было очевидно, что он не поверил сказанному.
Зверев схватил со стола папку, распахнул её на первой странице и сунул старику под нос фотографию Ромашко.
– Это он?
Старик дрожащей рукой достал из нагрудного кармана очки и нацепил их на нос.
– Вы с ума сошли?
– Вы ещё скажите, что не знакомы с этим человеком?
Старик пренебрежительно фыркнул.
– Разумеется, я с ним знаком! Имени и фамилии его я не знаю, зато знаю, что он проходимец. Он приходил ко мне пару раз и приносил какую-то никчёмную дрянь. Этот тип просил меня помочь продать какое-то никому не нужное барахло! Я сказал, что его так называемые ценности ничего не стоят и им место не в антикварном магазине, а на барахолке.
– То есть визит к вам этого человека никак не связан с Дитрихом Фишером и с концлагерем в Крестах?
– Если этот человек имеет какое-то отношение к нацистам, то мне об этом неизвестно!
– Замечательно, – выкрикнул Зверев, схватил перо и для вида что-то написал на листе бумаги. – А теперь рассказывайте о Фишере!
– Прошу вас! Дайте же мне вашего табака! Чертовски хочется курить!
Видя, что старика и впрямь трясёт, Зверев решил это использовать.
– Сперва вы расскажете про Фишера и я тут же обеспечу вас отменным табаком!
– Хорошо! Хорошо! Я расскажу вам историю нашего знакомства…
– Одну минуту! – всё так же сдерживая своё волнение, сказал Зверев. – Пусть ваш рассказ выслушает ещё один человек.
После этого Зверев позвонил Корневу и пригласил его к себе.
Глава третья,в которой Боголепов рассказывает о том, что ему доводилось переживать в годы оккупации
г. Псков, ноябрь 1942 г.
Часы на стене показывали половину десятого, и комендантский час уже давно начался. За окном посвистывал ветер, ливень закончился, но одинокие капли всё ещё нудно постукивали по выгнутому заржавевшему карнизу. Тьма окутала город. Боголепов стоял у окна и глядел в полупрозрачную пустоту. От сырости у него всегда обострялись боли в суставах, а настойка из шиповника, которую ему обычно готовила сердобольная баба Клава с первого этажа, как назло, кончилась ещё в начале октября.
Где-то вдалеке завыла сирена и почти тут же умолкла. Стуча сапогами, словно стальными подковами по мостовой, под окнами прошёл патруль. Грубоватая и пугающая, словно лай сторожевого пса немецкая речь заставила старика сжаться. Он поплотнее задёрнул штору, подошёл к столу и зажёг стоявшую в фарфоровой пиа́лке свечу. После прихода немцев и введения комендантского часа, ограничивающего передвижение жителей по городу и предписывающего обязательное затемнение окон, электричеством Андрей Алексеевич почти не пользовался. Это позволяло уменьшить ненужные траты на электроэнергию, а для того, чтобы читать, у Боголепова имелся довольно большой запас церковных свечей.
Как-то, ещё незадолго до начала войны, к Боголепову зашёл отец Леонтий, настоятель Снетогорского монастыря. Он рассказал, что его послушники, копая яму для заготовки и хранения овощей вблизи Вознесенской церкви, наткнулись на старинное захоронение. Монахи отрыли подземный склеп, в котором оказался облачённый в истлевшие одежды скелет. Судя по сохранившимся останкам одежд и украшений, мертвец принадлежал к небедному сословию и мог быть каким-нибудь знатным боярином или даже князем. Помимо мертвеца в склепе нашлись несколько серебряных посудин, светильник с диковинной гравировкой и позолочённый крест размером с лошадиную подкову. Сообщать о находке городским властям отец Леонтий, разумеется, не хотел, и умолял Боголепова не разглашать сведений о найденных сокровищах. Андрей Алексеевич согласился молчать, и заявил, что нисколько не возражает, чтобы найденные реликвии пошли на нужды храма. Отец Леонтий благословил покладистого антиквара и в знак благодарности подарил Боголепову целый короб церковных свечек. Полученный от священнослужителя подарок Боголепов долгое время хранил в кладовке без дела, теперь же эти свечи очень даже пригодились.
Помимо коптящей свечки на столе стояла тарелка с двумя сваренными в мундире картофелинами, рядом с тарелкой лежала почерствевшая краюха хлеба. Соль кончилась ещё на прошлой неделе, поэтому Андрей Алексеевич достал из своих старых запасов несколько чёрных груздей пряного посола, которые хранились у него в погребе в большой деревянной кадке. Старик ел не спеша, тщательно прожёвывая оставшимися зубами каждый кусочек, стараясь не обронить на стол ни единой крошки. Несмотря на то что в грибах попадался песок, а подмороженная картошка была сладковатой на вкус, Андрей Алексеевич получил настоящее удовольствие от такого замечательного ужина. Он убрал со стола, уселся в кресло-качалку и накрыл ноги пледом из собачьей шерсти, чтобы хоть как-то утихомирить мучавший его артроз. Плотно набив трубку, старик закурил.
Сейчас Боголепов не страдал от нехватки курева и продуктов, однако в первые дни оккупации ему пришлось нелегко.
Когда немецкое командование объявило всеобщую трудовую повинность, в городе открылись биржи труда. Все взрослые мужчины моложе шестидесяти пяти должны были явиться для обязательной регистрации и получения рабочих паспортов. Так как Боголепову к этому моменту уже перевалило за семьдесят, он избежал всеобщей трудовой повинности, но при этом напрочь лишился всех своих средств к существованию.
До революции Андрей Алексеевич имел собственную антикварную лавку и считался одним из лучших знатоков своего дела в городе. После прихода к власти большевиков большая часть нажитых Андреем Алексеевичем ценностей была конфискована, и Боголепов был вынужден прекратить торговлю ценностями. Долгое время он работал в городском музее, жил скромно и в положенный срок вышел на пенсию. С приходом немцев все денежные выплаты пенсионерам прекратились, и Андрей Алексеевич попытался вернуться в музей, но уже на должность сторожа. Его не взяли, так как место уже было занято. Когда всё мало-мальски ценное было распродано, Боголепов понял, что ему грозит самая обычная голодная смерть. Но тут пришло долгожданное спасение. Городская администрация дала добро на восстановление работы Ольгинского рынка. Большую часть продуктов, спирт, бензин и дрова продавать на рынке запрещалось, зато прилавки были буквально завалены предметами быта. Тут-то о Боголепове и вспомнили.
Андрей Алексеевич жил на Плаунерштрассе, так называлась теперь бывшая улица Ленина, как раз неподалёку от рынка, поэтому его квартирка теперь стала частым местом посещения как торговцев, так и покупателей с Ольгинского рынка. Кто-то пустил слух о том, что Андрей Алексеевич неплохо ориентируется в старинных вещах, и теперь народ повалил к нему толпами. Люди несли утюги и самовары, фарфор и столовое серебро, мешками тащили одежду и книги, картины и даже мебель. Андрей Алексеевич давал оценку любым старинным вещам, указывал их примерную стоимость, за что получал свои комиссионные: деньги, продукты, табак и мыло.
Старый антиквар больше не голодал, однако вместе с благополучием и сытостью появился страх. Он общался с разными людьми, и любой мог на него донести. Андрей Алексеевич понятия не имел, как отнесутся к его деятельности новые немецкие власти, поэтому сегодня, в этот промозглый ноябрьский день Андрей Алексеевич затрясся, насмерть перепугался, когда в его дверь громко постучали. Боголепов наспех загасил трубку и поспешил к двери.
На пороге стоял худощавый унтер-офицер в фуражке и плаще. Увидев чёрную форму и сдвоенное «Зиг» в петлицах, Боголепов еле устоял на ногах.
– Бо… го… лепо… в? – с растяжкой поинтересовался эсэсовец.
– Так точно! Боголепов! Он самый! Чем могу? – затараторил Андрей Алексеевич.
– Mach dich bereit! Du kommst mit mir[17]!
– Что?
– Komm schon[18]