После смерти колхозной кобылы речь пошла о сынке громкоголосого мужика Тимохе, который три годка прослужил в миномётной роте и вернулся в сорок четвёртом без правой ноги.
– До войны Тимоха, – продолжал тараторить мужик, – работал на току́. Тепереча вот – пособие получает! Однако без дела не сидит. Нет!.. Шьёт, сети рыбацкие плетёт. А ещё намастырился, понимаешь ли, корзины плести! А уж на гармошке горазд…
– Нам сюда ещё только гармошки не хватает, – пробурчала женщина, укрывая в очередной раз спящего младенца платком. – Ты чего ж горластый такой? Контуженный что ли?
Мужик не ответил, будто и не услышал ничего, снова заговорил:
– А Люська-то наша… – это сноха! Да!.. Знаешь, какой кулеш варит, ого-го! А уж голосище у Люськи…
– У вас, я вижу, вся семейка – голосистая, – обречённо вставила женщина.
– Как достанет Тимоха мой гармонию свою, Люська враз частушки петь начинает! Но ты не подумай, не матерные, нет!..
– А дитё-то у твоего сынка имеется? – крикнула женщина в самое ухо мужику.
– Ась!!! Чего говоришь? Дитё? У Тимохи моего? А как же! Имеется дитё! И не одно. Троих они ещё до войны народили, один захворал и помер, а уж после войны ещё одного заделали. Люська с пузом уж третий месяц ходит, – с гордым видом доложил мужик.
Женщина хмыкнула:
– Вот дела! Без ноги, а троих наклепал! Куда столько? Тут одного-то не знаешь куда деть.
Услышав подобное, Настя не удержалась:
– Что же вы такое говорите, женщина? – выкрикнула Настя так громко, что даже контуженный сосед вздрогнул. – Дети – это же цветы жизни! А вы: не знаешь куда девать! У вас вон малыш растёт, так радоваться нужно, а вы…
Женщина, удивившись, сперва насупилась, а потом распалилась не на шутку:
– А ты вообще чего в разговор лезешь? Цветы жизни, понимаешь! Мужику детей наклепать – дело нехитрое. А кто тех детей растить, кормить да воспитывать станет, если батя калека? А ещё того хуже, когда нет его – отца в смысле!
Настя смутилась, виновато спросила:
– У вас, наверное, муж погиб?
Женщина поморщилась, вытерла рот и убрала кулёк с семечками.
– Вот ещё. Не погиб у меня муж… – женщина замялась. – Не было у меня мужа! Никогда не было. Был вот жених, да весь вышел. В сорок первом забрали, и через месяц уже похоронку принесли. Всю войну одна да одна. В сорок втором, когда немцы пришли, начал меня один обхаживать, ну, думаю, наконец-то свезло, а он, гад, с фрицами связался. В полицаи подался, – женщина с опаской огляделась. – Не хотела я с таким быть, но сама понимаешь, что тогда творилось. Обрюхатил меня этот гад, силком взял, можно сказать, а потом его партизаны кокнули. Когда узнала, что беременна, вытравила ублюдка. И не смотри на меня так! К повитухе пошла и избавилась от дитя, благо срок небольшой был. Потом, когда кончилась война, думала, всё образуется, найду я свою судьбу, а не вышло вот. В деревнях ведь один мужик на дюжину остался, да и эти кто калека, кто пьянь.
Женщина снова достала семечки, задумалась.
– Так а этот от кого же? – спросила Настя, указав на младенца.
– От кого, от кого? От заезжего молодца! Приезжал тут к нам в деревню один, снабженец из райцентра, заготовкой мяса занимался для города, вот от него и нагуляла, а может, и не от него. Еще был у меня один, да чего уж говорить, не один и не два… Когда узнала, что беременна, во второй раз от дитя избавляться не решилась, да и уж поздно было. Теперь вот одна пацана ращу, а о том, чтобы мужа найти, боле уж и не помышляю.
Женщина посмотрела на говорливого соседа и в сердцах охнула. Женщина говорила тихо, мужик явно не слышал, о чём речь, пытался прочесть по губам.
– А может, ты и права! Был бы мужик, пусть даже и одноногий, как его Тимоха, так и второго бы родила, и третьего! Лишь бы был.
Насте почему-то вдруг стало жалко женщину, почему же она так думает? Разве можно такое говорить, что значит «лишь бы был»? Нельзя так себя недооценивать, и желать нужно лишь самого лучшего, и Настя тут же подумала о Звереве.
Ну почему она снова и снова думает о нём?
Может быть, потому, что он напоминает ей Лёшку Вишнякова? Того самого, самого лучшего парня, который стал ей судьбой…
г. Псков, средняя школа № 9, 1937 г.
В школе Лёшка Вишняков не был комсомольцем-активистом и передовиком соцсоревнований. То, что Лёшка парень способный, признавали все педагоги, а учитель физики Алексей Сергеевич Масляков по прозвищу Маслёнок частенько, кроме всего прочего, ещё и убивался, приговаривая: «Котелок у Вишнякова варит, как паровой котёл! Он же, если посудить, не хуже, чем у самого Эйнштейна мыслит, и из него настоящий гений мог бы вырасти, да вот только у Лёшеньки нашего дури и своенравия многовато». Одним словом, Лёшка Вишняков не имел далекоидущих целей, поэтому учился довольно средне, с переменным успехом.
Отец Лёшки погиб в Гражданскую, когда ему исполнилось два года, и его мать, воспитательница детского сада, растила Лёшку одна. Несмотря на то что он не относился к передовой советской молодёжи, со шпаной он тоже не имел никаких дел. Он не курил и втихаря не глушил портвейн в подворотнях, как большинство так называемых неблагополучных подростков, не устраивал драк и не общался с блатными. Никто же не спорит, что хорошим девочкам нравятся плохие мальчишки! А Лёха не был плохим, не был хорошим… Одним словом, Лёшка был какой-то совсем уж не такой, как большинство его сверстников. Густые брови домиком, довольно толстые губы, пристальный с хитроватым прищуром взгляд – все это, безусловно, притягивало девчонок, но истинная сила Лёхи была в другом. Лёха Вишняков умел говорить! Причём говорить так, что перебить его не решался никто, или почти никто…
Когда Лёшка не знал урока, учителям зачастую доводилось выслушивать всякое. Вместо того чтобы прочесть стих Маяковского, который было задано выучить, Лёшка Вишняков, бывало, запнувшись на первых строчках, вдруг начинал рассказывать о поездках футуристов по славному городу Одессе, где Маяковский познакомился с Машенькой Денисовой[26]. Он рассказывал, как они гуляли до утра по набережной среди каштанов, рассказывал, как читал ей стихи и как страдал, когда на предложение руки и сердца вдруг получил решительный отказ.
На уроках физики, вместо того чтобы доказывать у доски теорему Бора, Лёшка вдруг начинал вещать о том, как великий физик играл в футбол со своим не менее великим братом-математиком[27]. Ну а на уроке химии Лёшка как-то раз поведал классу о том, как сильно был озабочен когда-то Дмитрий Иванович Менделеев проблемами утилизации лошадиного навоза. Одним словом, Лёшка умел завоёвывать аудиторию, в первую очередь женскую, и так как истину о том, что женщины любят ушами, ещё никто не опроверг, почти все девчонки в старших классах пятой средней школы города Пскова Лёшку просто обожали.
Лёшка встречался с разными девчонками – с красивыми и не очень, но все эти романтические встречи продолжались, как правило, недолго. Лёшка общался то с одной, то с другой девчонкой, с лёгкостью разрывал отношения, доставляя брошенным горе и многочисленные страдания. Однако, несмотря на Лёшкину репутацию волокиты и ловеласа, всякая очередная девчонка, которой Лёшка вдруг начинал уделять внимание, невзирая на горький опыт своих предшественниц, тут же теряла покой и сон и оказывалась на седьмом небе от счастья. Ближе к окончанию школы Настя оставалась, пожалуй, единственной из всех девчонок класса, кто до сих пор ещё не поддался чарам Лёшки Вишнякова.
В школе Настя не пользовалась особой популярностью ни у товарищей, ни у учителей. Настя стремилась быть всегда первой во всём, знала себе цену и держалась особняком. Она готова была поделиться с ближним последней корочкой хлеба, но из-за своей принципиальности никогда не давала никому списывать, так как считала, что каждый должен сам проявлять усердие и учиться на совесть. За это за всё её за глаза, а порой и в лицо, частенько называли выскочкой, задавакой и жадиной. Учителя тоже считали её слишком принципиальной и грубой, ставили ей пятёрки, но особой симпатии не испытывали.
Когда подошла пора покинуть школу навсегда, готовясь к выпускному, мама Насти сшила ей на заказ платье из мутновато-зелёного шёлка с белыми манжетами и воротничком-бантом. Собирая единственную внучку на её последнее свидание со школой, бабушка приколола Насте на грудь свою брошь из янтаря, о которой девочка давно мечтала, а отец принёс в коробке бежевые ло́феры[28] с пряжками-трензелями.
И вот время празднества настало…
День выдался ясный, и лишь лёгкий ветерок обдувал чуть увлажнённые от волнения лица выпускников. С цветами и шариками, с бантами и яркими лентами в волосах, девчонки сгрудились в тени аллеи перед зданием школы, мальчишки в наглаженных брюках и с начищенными до блеска ботинками держались в сторонке. Директриса Лариса Фёдоровна Старкова, грузная дама в огромных роговых очках, произнесла вступительную речь и махнула рукой, объявив прощальное школьное танго.
Мальчишки подходили; кто галантно, а кто и неловко стали приглашать своих таких же, как и Настя, разряженных одноклассниц. Девчонки, кому не хватило кавалеров, тут же разбились на пары и стали танцевать друг с другом. Теребя бабушкину брошь, Настя впервые пожалела о том, что так и не подружилась ни с кем из девчонок, и сейчас, по всей видимости, останется в гордом одиночестве, пока другие будут кружить в танце. В этот момент произошло непредвиденное. Лёшка Вишняков вдруг закинул назад свою густую чёрную чёлку, решительно приблизился к Насте.
– Потрясающе выглядишь! – сказал Лёшка без малейшего намёка на улыбку. – Нефритовый цвет! Очень подходит к твоим глазам.
Настя постоянно уверяла себя, что если Лёшка Вишняков подойдёт к ней и начнёт ухаживать, то она тут же даст ему отпор. «Этот Дон Жуан получит у меня такую взбучку, – говорила сама себе Настя, – что навсегда забудет ко мне дорогу». Однако сегодня, вместо того чтобы грубо отшить наглеца, девушка на мгновение потеряла дар речи.