Лишь только «капитан» миновал середину лестничного пролёта, Веня вышел из своего укрытия и громко крикнул:
– Стоять! Руки вверх… – и после этого уже немного тише зачем-то добавил: – Хэнде хох!
Ни один мускул на лице «капитана» не дрогнул, он даже и не подумал сбавить ход.
– Ты кто такой? – спросил «капитан».
Очевидно озадаченный таким спокойствием «капитана», Веня попятился назад и упёрся в стену. Пистолет, который Веня держал двумя руками, ходил ходуном.
– Стоять! Стоять, кому говорю? – в голосе Вени послышались совсем уже тревожные нотки. Он вопросительно посмотрел на нишу, в которой укрылся Зверев. – Стоять, не то буду стрелять!
Когда между ними осталось не больше пяти шагов, «капитан» вдруг резко швырнул в Веню свёрток. Веня снова шарахнулся назад и выстрелил. Пуля ударилась в бетонную стену, а «капитан» ухватил парня за рукав. В этот момент Зверев, который наблюдал всё это из тёмной ниши, нажал на спусковой крючок.
Грохот выстрела отразился от стен, «капитана» швырнуло в сторону. Всё ещё держа Костина за рукав, он сполз к нему под ноги, едва не утянув за собой. Только сейчас, немного придя в себя, Веня выдернул руку и отступил. Вдали раздались крики, послышался топот сапог. Зверев рванулся вперёд, присел возле упавшего на бетонный пол «капитана» и коснулся рукой его шеи.
– Ну вот и всё, – сказал он, не ощущая биения пульса, – отбегался.
Во всех коридорах зажёгся свет. Зверев достал носовой платок, через него, чтобы не оставлять отпечатков, достал у капитана из кобуры пистолет и вложил его в руку мертвеца.
– Чтобы не было лишних вопросов.
Пшеничный в сопровождении двоих сотрудников охраны показался на этаже. Зверев замахал рукой, приказывая укрыться.
– Ну Зверев… ну ты и гад, я тебя, значит, пустил, а ты… Что это? О чёрт? Ты что же, пристрелил капитана из МГБ? – застонал Пшеничный.
– Это не капитан, а оберштурмфюрер СС! – пояснил Зверев. – Если перестанешь скулить, в рапорте укажу, что ты проявил геройство при задержании нацистского преступника.
– Нацист? Откуда здесь нацисты?
– Откуда-откуда, из Германии, по всей видимости. А теперь закрой рот, нужно взять второго. Эй ты, твой приятель мёртв! – крикнул Зверев. – Если не хочешь последовать за ним, брось на лестницу оружие и выходи с поднятыми руками.
Из-за приоткрытой двери, ведущей в подвал, не было слышно ни звука.
– А может наш Фишер его того? Забрал икону и… – Веня чиркнул ногтем по горлу.
– Не стал бы он его убивать, а иначе как бы он отсюда вышел? – сказал Зверев вполголоса и снова повысил голос: – Выходи, Тень, или как тебя там? Всё кончено! Выходи, не то гранату брошу.
Зверев подмигнул всё ещё слегка ошалевшему Вене, за дверью послышалась возня.
– А ну!!! – рявкнул Зверев что было сил.
– Не надо гранату! Я выхожу, – послышалось из-за двери.
Дверь приоткрылась, на лестницу упал табельный наган и через приоткрывшуюся щель все увидели полноватое лицо майора Свистунова.
Глава третья,в которой преступник делает признание
Корнев устроился за столом. Он восседал, прямой как жердь, положив руки перед собой, его пальцы были напряжены и сцеплены в замок. Шувалов и Славин сидели у стены, а Веня Костин устроился на излюбленным зверевском диванчике из красного дерева. Часы на стене громко тикали.
Резник сидел в уголке на стуле и сурово поглядывал на присутствующих. По его лицу казалось, что ему было скучно. Он то и дело прикрывал рот рукой, будто бы зевая, хотя периодически подёргивающая щека и сцепленные в замок пальцы говорили о том, что Резнику далеко не безразлично всё, что происходило в кабинете.
На отдельном постаменте, на специально привезённой подставке в углу под портретом Ленина стоял тот самый «Святой из Вифсаида». Апостол Андрей, апостол «рыбак», наречённый Первозванным за то, что был первым из тех, кого призвал за собой Христос. Выполненная сотни лет назад на специальной доске, особенными красками мастером своего дела икона казалась живой. Пусть краски немного потускнели, основа дала небольшие трещинки, но икона, по словам специально приглашённого эксперта, всё ещё обладала величием и чудотворной силой. Будущий святой был изображён в округлой лодке с веслом в руке. Он грёб и вглядывался вдаль. Согнутая спина, усталое лицо, глаза, наполненные сомнением и грустью. Зверев смотрел на изображение святого, и словно сквозь пелену тумана перед ним пролетало всё то, что было с ним связано.
Зверев морщился от боли, снова ужасно ныла застуженная спина, и нервно курил. То и дело прокручивая в голове события последних дней, он никак не мог поверить, что не уберёг Настю. Он вспоминал их последнюю встречу, ту, на празднике, когда после одного-единственного танца их отношения переменились. В тот день она стала совсем другой, и Зверев понимал, что и в нём что-то изменилось. В тот вечер он провожал её домой, и вопреки своим обычным принципам не сделал попыток напроситься на чай или ещё что-либо в подобном духе. Зверев незаметно достал из кармана фотографию, на которой были они и человек, повинный в смерти Насти.
Теперь Насти нет, а этот ублюдок – вот он, сидит прямо перед ним. Живёт, ровно дышит и даже время от времени улыбается.
Свистунов сидел спиной к двери, слегка откинувшись на спинку стула, и ждал, когда всё начнётся. Он казался абсолютно спокойным и смотрел на оперативников без злобы, временами поглядывал в окно, думая о чём-то о своём. Свистунов был спокоен, но внутри Зверева закипала ярость.
– Ну что, Леонид Павлович, сам всё расскажешь, или тебе помочь? – начал допрос Шувалов, почувствовав, что молчание затянулось.
– А вы спрашивайте, что вас интересует, может, и отвечу, – ответил Свистунов с лёгкой иронией в голосе.
«Он ещё и скалится, сволочь, – отметил про себя Зверев. – Ну погоди, скоро ты запоёшь по-другому». Шувалов продолжил:
– Тебя с поличным взяли, отпираться бесполезно.
– Так я и говорю, спрашивайте, чего уж там.
– Тебе вменяется убийство Леонида Комелькова, конвойного Лычкина, антиквара Боголепова, а также нашего криминалиста Анастасии Потаповой…
– Я не убивал Настю! – воскликнул Свистунов.
– Настю и Алевтину Тихоновну убил Фишер, – сказал Зверев.
– А Верку Карасёву ты тоже не убивал? – строго спросил Корнев.
– Проститутку? Тогда в сорок первом? Нет, не я!
– Кто же тогда?
Свистунов глубоко вздохнул, выдохнул воздух, надув при этом щёки, и в этот момент словно вновь обрёл свою прежнюю, так всем привычную, словоохотливость.
– Верка была красивой бабой и умела доставлять мужчинам удовольствие. Тогда я служил участковым в Печорах, это было ещё до войны. Мы называли её Мотылёк, она была красива и пользовалась спросом. За то, чтобы она работала на моём участке, я не брал с неё деньги, но со мной она расплачивалась сполна, – Свистунов облизнул губы, мечтательно отвёл взор. – Когда она заявилась ко мне среди ночи вместе с этим козлобороды сопляком, я был сильно удивлён. Обычно мы общались у неё на квартире, а тут ко мне домой… Она выглядела возбуждённой, вопреки обычному была не накрашена и казалась от этого старше.
– Это случилось в тот день, когда Верка убила Мартына с Жилой? – уточнил Шувалов, по ходу рассказа он всё записывал в большой блокнот.
– Тогда я ещё ничего не знал ни про ограбление монастыря, ни про смерть людей Архимеда. Верка пришла с этим Савелием и попросила пристанища. Она сказала, что попала в беду и ей больше не к кому обратиться.
– Судя по всему, ваши отношения были довольно близкие, раз она обратилась именно к вам, – продолжал допрос Шувалов.
Свистунов оскалился:
– Со всеми своими мужчинами у Верки были отношения ближе некуда. Она пришла ко мне, потому что я мент, я мог дать ей больше, чем кто бы то ни было!
– Ты пустил их к себе в дом?
– Ещё чего? Я послал их к чёрту, и тогда она рассказала про икону. У неё не было выбора, поэтому она рассказала всё и пообещала мне треть от вырученного. Тогда я не особо поверил, что икона имеет такую ценность, но согласился им помочь. Я поселил их в одном из старых домов на Коммунальной. Это было как раз на вверенном мне участке. Хозяйка дома, одинокая старуха, не так давно скончалась, а родственники не спешили объявляться. Я проводил их в Борисовичи и велел не высовывать носа из хаты. Я сам носил им еду и сообщал последние новости. Наведя справки, я понял, что Верка не врала. Икону и впрямь можно было продать за огромные деньги, но для этого её нужно было вывезти из страны. Я искал способы, но обстановка на границе была неспокойной. Был май сорок первого, сами помните, что тогда творилось на границе.
– Спутник Верки тоже жил с ней в том доме, про который ты говоришь?
Свистунов поёжился, скривил лицо и процедил:
– Мне никогда не нравился этот сопляк. Когда я навещал Верку, я пару раз просил у неё аванс, пока мы не продали икону. Я предлагал ей расплатиться, но она заявляла, что завязала со своей прежней работой и теперь собирается замуж. Вы только подумайте! За кого? За этого хиляка монаха! Как-то раз, когда мне было особенно не по себе, я явился к ним, посмотреть, что да как. Я отпер дверь своим ключом, у них был врезной замок, а задвижки не было. Верка и Савелий спали в одной постели.
Лицо Свистунова вдруг стало жёстким.
– Ты был пьян? – поинтересовался Шувалов.
– Да, я был пьян! Что в этом такого? – Свистунов почесал подбородок, ухмыльнулся. – Верка была красивой бабой, и до этого она мне никогда не отказывала. Я растолкал Верку и потащил её в другую комнату, – Свистунов хмыкнул. – Она какое-то время упиралась, но потом уступила. Она так возбудилась, что начала стонать. Это-то и разбудило этого полоумного монаха. Он набросился на меня как дикая кошка. Не столько пытался бить, сколько царапался и визжал своим противным голоском. Я ударил его. Не сильно, но он упал и, ударившись об косяк, вырубился. Верка тут же бросилась к нему, стала обнимать, кричала, что я негодяй, что я его убил. Всё желание продолжать начатое у меня враз пропало. Этот щенок расцарапал мне лицо, я промыл рану водкой, махнул рукой и вышел из дома. Потом я где-то бродил, много пил прямо из горла и не помню, как вернулся домой.