этому сюжету произведениях близкие им смыслы. История крестовых походов также становилась для писателей поводом для размышлений о судьбе Европы — как, например, в романе «Танкред, или Новый крестоносец» (1847) Бенджамена Дизраэли. А опера Джузеппе Верди «Ломбардцы в Первом крестовом походе», поставленная впервые в 1843 г. в Милане, возбудила патриотические чувства итальянцев, которые в Святой Земле увидели Италию, в крестоносцах — самих себя, а в сарацинах — ненавистных им австрийцев. Со временем тема крестового похода завоевывает все новые области искусства, не избежала ее и драматургия: историческая пьеса Бьернсона, к которой Эдвард Григ написал оркестровую сюиту «Сигурд-крестоносец» — была посвящена крестоносной экспедиции 1107 г. История крестовых походов вряд ли была просто интеллектуальной модой — интерес к этим сюжетам не был случайным. В 1841 г., в тот самый момент, когда осуществлялся версальский проект увековечения этих событий в исторической памяти Франции, Эжен Делакруа создал свою знаменитую картину «Вступление крестоносцев в Константинополь», в которой он в благожелательном свете изобразил рыцарей под предводительством Бодуэна I Фландрского, выслушивающих мольбы жителей города о пощаде. А в 1877 г. было предпринято новое роскошное издание «Истории крестовых походов» Мишо, для него знаменитый иллюстратор Гюстав Дорэ создал серию из ста изумительных по точности исполнения гравюр, сделавших это сочинение историка еще более популярным.
Но к середине XIX в. чисто описательный метод Мишо, на котором был основан его величественный труд, оказавший огромное влияние на умы, изживает себя, а оценки крестоносного движения постепенно освобождаются от жесткого влияния политики и идеологии. Существенный перелом, ознаменовавший разрыв с этой традицией, произошел после того, как в 1841 г. немецкий историк Генрих фон Зибель опубликовал свой труд «История Первого крестового похода», положивший начало научному исследованию истории и прежде всего критике источниковедения крестовых походов. Зибель показал, что самые популярные хроники, на которые целиком полагались его предшественники, не могут рассматриваться как оригинальные источники, так как были написаны на основе более ранних сочинений. По мнению ученого, ключ к пониманию источников лежал в изучении самого процесса формирования историографической традиции крестовых походов — от первоисточников, запечатлевших факты, пересказанные очевидцами событий, к более поздним сочинениям, написанным на основе самых ранних текстов, и далее — к позднейшим легендам. Зибель не только впервые поставил исследование исторического феномена на научную основу — его книга была в то же время своего рода протестом ученого-аналитика против восторженного отношения к крестовым походам «романтической школы».
Между тем во Франции историки обратились к изучению источников по истории крестоносного движения, переработав издание Ж.-Ф. Мишо «Библиотека крестовых походов» и начав подготовку грандиозной серии под названием «Собрание историков крестовых походов» (Recueil des historiens des croisades, 1841–1906), включавшей все арабские, армянские и западные источники по крестоносной тематике. В разных странах ученые — австриец Р. Рерихт, немец Г. Хагенмейер, французы Г. Шломберже и П. Риан — в своих трудах задали совершенно новые стандарты изучения истории крестовых походов, создавая новые интерпретации, в основу которых был положен беспристрастный анализ источников. Тогда же французским историком Полем Рианом в 1875 г. было основано Общество латинского Востока, которое ставило задачей способствовать исследованиям по истории крестовых походов, и вскоре оно стало издавать «Журнал латинского Востока» (Revue de I’Orient latiri). В свою очередь в Германии в 1877 г. возникло «Немецкое общество по изучению Палестины» (Deutscher Verein zur Erforschung Palastinas), которое ставило сходные научные цели. Но, несмотря на качественно новый уровень осмысления исторического материала, даже основанные на «критическом методе» сочинения о крестоносном движении часто были несвободны от прежних предрассудков и стереотипов.
Начиная с середины XIX в. крестовые походы играют важнейшую роль в происходящем в Европе процессе конструирования национальных идентичностей и становлении национальных мифов. Неслучайно именно тогда в разных европейских столицах появляются памятники, связанные с почитанием национальных крестоносных традиций: В 1848 г. в Брюсселе был открыт памятник Готфриду Бульонскому — крестоносцу, который рассматривался как национальный герой и государственный деятель обретшей независимость Бельгии — этот памятник до сих пор украшает Королевскую площадь столицы. В 1860 г. у здания парламента в Лондоне была поставлена конная статуя Ричарда Львиное Сердце, крестоносца, также почитавшегося в качестве героя в Англии — стране, которой он на самом деле уделял ничтожно малое внимание. Во Франции не только для монархистов и бонапартистов, как мы видели, но даже для республиканцев память о крестоносном движении была важным способом самоидентификации нации.
В самых разных странах различным фактам, связанным с крестовыми походами, начинают уделять пристальное внимание, подчеркивая их значение для национальной исторической памяти. В России битва на Чудском озере 1242 г. — эпизод борьбы русских против Ливонского ордена — стала тем событием, которое породило весьма стойкий миф об Александре Невском — «защитнике православия и земли Русской». Сопротивление гуситов рыцарям-крестоносцам в свое время сплотила чехов, а память об этих событиях была чрезвычайно важна для осознания чешским народом общности своей культуры и истории. В Польше таким ключевым для формирования национального самосознания событием стала Грюнвальдская битва 1410 г., описанная в трудах историков и воспетая в произведениях искусства, — неслучайно в конце XIX в. писатель Генрик Сенкевич создает свой роман «Крестоносцы», посвященный борьбе поляков и литовцев против Тевтонского ордена в конце XIV — начале XV вв., а художник Ян Матейко пишет грандиозное историческое полотно «Грюнвальдская битва», являющееся ярким примером «романтического национализма» в искусстве. В Испании особое внимание уделялось борьбе против неверных, завершившейся отвоеванием у мавров Гранады, и достаточно рано память об этих событиях приобрела характер политического мифа испанского национального государства. В общем, наверное, не было такого явления в истории Европы XIX в., которое бы сыграло столь мощную роль в формировании национальных идентичностей, как крестовые походы.
В Германии политики и ученые, в середине XIX в. поддерживавшие национальное объединение страны, также обращались к примерам из прошлого, и подходящей фигурой им казался предводитель Третьего крестового похода Фридрих I Барбаросса, который стал неким символом нации. В этот период немецкое общество переживало пик своего увлечения этим историческим персонажем. Дело дошло до того, что в 70-е гг. XIX в. археологи занялись раскопками в Тире с целью обнаружить останки короля Германии, и только вмешательство академического сообщества положило конец этим абсурдным попыткам. Другой пример использования темы крестовых походов в политических целях — паломническое путешествие 1898 г. в Палестину кайзера Вильгельма II, в котором, по замыслу, он должен был повторить маршрут крестоносцев. Во время визита немецкий правитель освятил лютеранскую церковь, принял в дар от Турции участок земли на горе Сион и совершил ряд других символических действий, демонстрирующих культурные и политические интересы Германии на Ближнем Востоке. Все эти показательные акты были призваны сплотить немецкую нацию.
В XX в. «эксплуатация» исторического прошлого в националистических и политических целях приобрела в Германии зловещий оттенок. Во времена как Второго, так и Третьего Рейха память о рыцарях Тевтонского ордена, как известно, активно использовалась немецкой пропагандой, особенно для оправдания захватов территорий балтийских и славянских соседей Германии. Один из главных деятелей нацистской партии Гиммлер, создавая в конце 30-х гг. XX в. вооруженные формирования СС, рассматривал их как современный образец Тевтонского ордена, и действительно многое в этих войсках заимствовалось из внешней атрибутики и ритуалов средневековых рыцарей.
В Новейшее время образы крестового похода присутствовали не только в националистической пропаганде, но и, как и прежде, использовались для оправдания колониальных притязаний. Влияние политики на восприятие истории продолжало оставаться весьма ощутимым. На Версальской конференции в Париже в 1919 г. западные державы громко заявили о своих политических интересах, ссылаясь на исторический опыт крестовых походов. Правда, когда Франция стала обосновывать свои права на мандат в Сирии, перечисляя французские завоевания в Святой Земле, эмир Фейсал I задал ироничный вопрос: «Не будете ли Вы так любезны сказать, кто, собственно, победил в крестовых походах?» В этот период крестоносная эпопея все еще рассматривалась как военно-колониальное движение, предварившее победоносный передел мира западными державами.
Подобное отношение к крестовым походам отражалось даже в академических штудиях. Так, в период т. н. французского мандата в Сирии и Ливане (1923–1943) французские историки (например, Луи Мадлен) в своих трудах стремились показать эффективность французского (франкского) господства на Ближнем Востоке в эпоху крестовых походов и даже считали возможным говорить о единой франко-сирийской цивилизации и благотворном влиянии «левантийской Франции» на развитие Востока. Автор грандиозной и до сих пор непревзойденной «Истории крестовых походов и Иерусалимского королевства франков» (1934–1936), знаменитый ориенталист середины XX в. Рене Груссэ несколько страниц специально посвящает концепту «французские колонии», существование которых уже в XII в. он не подвергает никакому сомнению.
Но после Второй мировой войны система колониализма была сломлена, и преобладавшая в XIX–XX вв. вера в превосходство Запада была радикально подорвана. Соответственно изменилась и сама перспектива, в которой рассматривались крестовые походы: этот феномен более не изучался исходя из критериев прогресса, но осмыслялся в контексте того времени и той культуры, которая породила это явление. Тем не менее понятие «колония» до сих пор используется в исторических исследованиях для интерпретации феномена крестоносного движения. Оно приобрело новый смысл, благодаря работам Джошуа Правера, патриарха современной национальной историографии образованного в 1949 г. государства Израиль, и исследованиям его школы. Эти труды открыли уникальную перспективу в исследовании темы: израильские историки изучают крестовые походы на месте событий, привлекая материалы археологических раскопок. Как и французские историки, Правер считал, что государство крестоносцев целесообразно интерпретировать как «первый опыт европейской колонизации», но, в отличие от своих предшественников, характеризовал это общество как своего рода «апартеид» с присущей ему жесткой этнической, социальной сегрегацией. В подобном смысле понятие «колония» до сих пор используется в исторической литературе.