– О боже! – княгиня всплеснула руками. – Но ведь ложкой едят только суп да разве вот еще варенье. Как тебе такое могло прийти в голову?
– А китайцы едят палочками, – решила подать голос Клара.
– Я не говорю сейчас о других народах, – поправила ее княгиня. – Положим, в Африке, где я провела всю жизнь, незазорным считается есть руками, но это ведь совсем другое дело.
– Почему это? – упорствовала Клара, и я подумал, что зря она следит за фигурой. Лучше бы ела нормально за столом, а не лопала бутерброды в спальне. Это я к тому, что капризный и жалобный ручей ее голоса совершенно очевидно вытекал из ее пустого желудка. – Почему? – упрямо повторила она, и мне наконец удалось отрезать от отбивной кусочек нужного размера.
Тренировками с ножом и вилкой наше воспитание не ограничивалось. Зинаида Андреевна придумала, что я должен каждое утро стоять у стены, так чтобы мой затылок, лопатки, локти, нижняя часть спины и пятки касались стены. Одновременно! В этой неудобной позе я должен был находиться примерно десять минут – по ее словам, это «упражнение моряков британского флота» поспособствует выработке у меня благородной осанки.
За столом нам с Кларой запрещалось сутулиться, и Кларе приходилось тяжелее, потому что, во-первых, она длинная и тощая, так что ее все время пригибает к тарелке, словно у нее голова перевешивает. Во-вторых, тренировки, конечно, британского моряка из меня не сделали, но держать спину прямой стало привычнее, хотя и наваливалось желание скособочиться.
Клара сегодня выглядела не просто как плакучая ива, но еще и под порывами ветра. Я даже начал опасаться, что в какой-то раз она свалится под стол.
– Почему другое дело? – ясно было, что Клара затеяла бунт. Ну а коль скоро это понял даже я, то уж Зинаида Андреевна и подавно.
– Говоря «другое дело», – ласково остановила она бунтовщицу, – я имела в виду, что вряд ли нам, европейцам, следует брать пример с африканцев в смысле манер.
– Но почему? – повторяла Клара как попугай. – Почему нам не брать пример с африканцев? Они такие же люди, как мы. Папа вообще говорит, что все люди братья. Особенно пролетарии. И должны делиться последним куском хлеба. А его, между прочим, – было видно, что Клара случайно набрела на этот удачный поворот, – едят именно что руками, как африканцы. А не вилкой и ложкой, как некоторые.
Для усиления эффекта Клара готова была показательно расстроиться, но ей не дали.
– Конечно, моя милая, – парировала княгиня, когда из маленьких глаз Клары уже выступали слезы-бусинки, а белый нос начал краснеть на самом кончике, что означает крайнюю взволнованность, – обычный приемчик. Это зрелище из раза в раз деморализует не только маму, но даже и папу. Чем Клара, конечно, с удовольствием пользуется.
У вас может сложиться впечатление, что я не люблю свою сестру или считаю, что она дура набитая. И то и другое неверно. Просто я к ней критически отношусь, как ко всякому близкому человеку. У нас вся семья такая: мы очень разные, но втайне любим друг друга, как рыбы-прилипалы. Сильно, в общем.
– Конечно, все так, – Зинаида Андреевна, как всегда в белом, излучала покой и доброжелательность. – Но, знаете, мысль, что все люди братья, кажется мне не совсем точной. Хотя бы потому, что это слишком простая мысль.
– Вы хотите сказать, что не все люди братья? – Клара продолжала выжимать из себя слезу, но та не шла.
– Естественно, – зачем-то решил я прийти на помощь княгине. – Не все люди братья, потому что некоторые люди – сестры.
Княгиня засмеялась, наклонив голову, а потом сказала:
– Мы как-то очень далеко ушли от ложки с вилкой, тогда как только по тому, как человек пользуется столовыми приборами, вы сможете сделать определенные выводы. В частности, уважает он вас и себя или нет.
– То есть вы хотите сказать, что все, кто ест ножом и вилкой, – это хорошие люди?!
– Конечно нет, – ответила Зинаида Андреевна, – я всего лишь утверждаю, что люди, которые едят ножом и вилкой, заслуживают большего уважения на том одном основании, что нужен труд для того, чтобы этому научиться.
Клара надулась и замолчала, я же ел отбивную, чувствуя большое к себе уважение.
– Попробую объяснить по-другому, – произнесла княгиня. – Как вы думаете, почему вы чем-то восхищаетесь, хотите чему-то подражать, почему одно вам кажется более достойным, чем другое?
– Потому что оно красивее, – брякнула Клара. А потом подумала и добавила: – А еще если он добрый.
Всем стало ясно, что это она про Власика. Ну или еще про свои бусы и другие цацки, с которыми она носится… как с тем же Власиком. Настала моя очередь – я просто вынужден был сказать что-нибудь умное.
В голове ничего путного не было. Такое часто бывает: заглянешь туда, а мысли разбегаются, как мыши, так что я неожиданно для себя сказал:
– Мне нравятся легкость и удача. – Я задумался, что же это я имел в виду, и на всякий случай уточнил: – Как будто взял и приз выиграл. Ловко эдак, и пошел по своим делам.
Мысль выглядела явно неидеальной, но Зинаида Андреевна посмотрела на меня так, словно у меня был повод гордиться.
– Ты очень точно сказал, – похвалила она меня, и предательский румянец потек по моим щекам, потому что было совсем непонятно, за что выдали награду. Кларе тоже было непонятно. – Если другими словами, – продолжила княгиня, – ты имел в виду легкость и совершенство, которые именно и вызывают восхищение.
– Как это? – не поверила Клара своим ушам, которые, кстати, вслед за моими щеками тоже стали розоветь, но только от возмущения. Легко же она загоралась. – Никогда не слышала такой чепухи. Я про бессмыслицу, которую Витька сказал.
– Нет-нет, моя дорогая, – попыталась успокоить Клару Зинаида Андреевна. – Когда мы видим нечто готовое, целое, например картину, книгу, фильм, когда мы видим гимнаста, совершающего великолепный прыжок, или слышим виртуозного музыканта, к нам приходит ощущение, что мы лицезреем совершенство. А потом мы вспыхиваем от восторга, наблюдая, как внешне легко это совершенство дается.
Отлично было сказано, и я подумал, что, когда вырасту, обязательно стану умным взрослым. А может быть, даже очень умным. Картина такого блистательного будущего заставила меня внутренне трепетать, но в это удивительно приятное состояние вторглась моя старшая сестра.
– Ладно, – капризно и, как всегда, недовольно процедила она. – Я все понимаю, но при чем тут все-таки вилки и ложки? Зачем этот труд? Он только силы отнимает!
– Так я к этому и веду, – заулыбалась Зинаида Андреевна. – Мы оцениваем человека прежде всего, конечно, по его успехам, они виднее всего, но на самом деле по количеству труда. Чем больше труда человек вкладывает в свое занятие, в образование, в воспитание себя – тем лучше результат. А труд словно бы исчезает – остаются лишь легкость и красота! Тогда мы видим совершенство в полной степени, и оно единственное оправдывает наше существование.
Сказано и на этот раз было великолепно. Мне захотелось сразу начать трудиться, и я даже представил… но Клара влезла снова. Упорная, надо сказать, у меня сестрица. Если убрать маскирующее хныканье, то хорошо виден ее настоящий характер. Тайное его железо.
– Хорошо, – сказала она. – Я, кажется, поняла все. Папа тоже говорит, что труд всему голова, но вилки, вилки, при чем тут вилки?
– Ну как же, – удивилась Зинаида Андреевна. – Человек должен быть хорош со всех сторон. А вилки… Что вилки, это ведь совсем простая вещь.
Я посмотрел на Клару, понял, что сдаваться она не собирается, и обрадовался ужасно, потому что мне очень хотелось и дальше слушать княгиню, смотреть, как она перевоспитывает Клару. И той, уж конечно, придется сложить, так сказать, оружие. Так что она, дурочка, только продлевала свою агонию, а я неблагородно наслаждался этим.
– Что же, – княгиня немного подумала, – приведу другой пример. Давайте поговорим о балете.
На Кларином месте я бы удивился такому повороту, впрочем, я удивился и на своем. Клару проняло даже сильнее – она замерла и перестала наконец скрести металлом по тарелке.
– Я не говорю сейчас про мальчиков, среди которых всегда было распространено прискорбное заблуждение, что балет не для них. Но вы девушка, и красота классического танца не может оставить вас равнодушной. Не правда ли?
– Неправда, – быстро и глупо ответила Клара.
И было от чего смутиться: насколько я знаю, моя старшая сестра за всю свою более длинную, чем у меня, жизнь не видела ни одного балета! А княгиня тем временем продолжала с воодушевлением:
– Вы – принцесса! На вас красивое бальное платье, играет оркестр, горит, переливаясь огнями, огромная люстра, вокруг вас – роскошный театр. Сотни и тысячи нарядных и доброжелательных людей смотрят на вас в ожидании, когда вы начнете танец. Наконец на сцену выходит принц.
Ох как хорошо говорила Зинаида Андреевна! Я прямо увидел и зал, и сцену, и как играет оркестр.
– Принц берет вас за руку, флейта начинает вести мелодию, ее подхватывает скрипка, а потом и другие струнные. Вы двигаетесь так красиво, что зал замирает.
Ага, я заслушался и не обратил внимания, как моя старшая, надо сказать, довольно противная сестра раскраснелась, как будто и в самом деле стала танцевать. Глаза ее заблестели, мысли в них не было никакой – Клара была очевидно счастлива в своем воображении. Немного портил картину Власик, которого она, вероятно, представляла. Ну какой из него принц?
– Ну-с, – спросила княгиня, – теперь, надеюсь, вы понимаете, что, будучи принцессой, вы не можете позволить себе неправильно пользоваться столовыми приборами?
– Понимаю, – промямлила Клара, не в силах выйти из сомнамбулического состояния, куда ее ввергла Зинаида Андреевна. – А откуда вы все это знае‐те? – все же потихоньку расколдовываясь, спросила она.
– Это же так просто, – княгиня откинулась на спинку кресла. – Все мы заняты в этом представлении. Кому-то достаются главные партии, кто-то танцует в кордебалете, но каждый из нас выходит на сцену, и то, как мы к этому готовы, сделает нашу партию если не блестящей, то по крайней мере достойной. Эт