о и есть жизнь, собственно.
– Я понимаю, – Клара выпрямилась, румянец на ее щеках не пропадал. Она растопырила локти и снова принялась вилкой ловить горошек на тарелке.
О, какие мечты поселились в ее голове! Смешно было даже подумать.
Глава девятаяРазговоры про Ленина и пионеров
Зима в этом году к нам запаздывала, хотя по календарю, конечно, была еще осень. Я это к тому, что у нас все-таки не Марокко и обычно к концу ноября уже идет снег, поселяется холод, от которого даже собаки воют, и настроение скорее не приподнятое, а наоборот.
В этот раз все было иначе. И солнце светило, хотя и похолодало, и настроение было замечательное – казалось, что Зинаида Андреевна жила с нами всегда. Казалось, что она – после долгой разлуки наконец найденная бабушка, что все теперь на своих местах, хотя, спроси меня раньше, я бы ни за что не согласился, что в моей жизни чего-то не хватает.
«С другой стороны, – думал я, – может быть, теперь у меня избыток, и поэтому жизнь стала похожа на воздушный шарик».
Не я один испытывал подобные чувства. Папа, хотя и пропадал, как обычно, на заводе, с удовольствием поглядывал, как мы учимся и приобретаем новые навыки – радовался за мое блестящее пионерское детство и Кларину прекрасную комсомольскую юность.
Клара теперь каждую свободную секунду проводила на балетных спектаклях и даже по дому передвигалась пританцовывая и напевая. Мама тоже была довольна – чем именно, я не знаю, но в ее голосе появились новые ноты, словно бидон потихоньку стал превращаться в тромбон.
Итак, все шло плавно и красиво, и меня совершенно не смущало, что у нас с сестрой, у пионера и комсомолки, вдруг образовалась няня из дворян. Собственно, думать о таких вещах – это папина обязанность и радость. Хотя, наверное, о чем я догадался не сразу, его потому и устраивала вся ситуация, что целая княгиня находилась у пионера с комсомолкой как бы в услужении.
Чтобы не углубляться в папины возможные мысли, которые иногда мне кажутся не самыми справедливыми и красивыми, объясню-ка я лучше, чего это мы с Кларой носим такие старомодные звания.
Было время, как нам рассказывают родители, все без исключения мальчики и девочки должны были вступать в пионеры, а с четырнадцати лет еще и в комсомольцы. Я несколько раз расспрашивал папу, что значит «пионер». Но слышал в ответ только «пионер – значит первый», «пионер – всем ребятам пример». Из чего следовало, что все-таки не все мальчики и девочки прежде были пионерами. Иначе кому бы стал пример этот самый пионер. Вот такие неожиданные стихи получились.
Про комсомол я вообще ничего не знаю, мне о нем думать еще рано – об этом можете поговорить с Кларой. Хотя, по-моему, она тоже не слишком разбирается. Несложно догадаться, что раз в наше время вся эта пионерско-комсомольская история мало кому известна и не распространена, то мы в нее попали потому только, что на папином заводе, как в оазисе коммунизма, существуют свои внутренние, можно сказать, тайные организации. Так что любуйтесь: перед вами тайный пионер Витя Молотков.
Который является для остальных не только примером, но еще и примером тайным. О чем я разболтал княгине, так сказать, в приватной беседе.
– Ну что ты, – сказала она. – Ты о мальчиках в шортах и рубашках с закатанными рукавами? Поверь, они были еще тогда, когда носить галстуки красного цвета никому и в голову не приходило. Если я не ошибаюсь, в ходу были синие, может быть, черные. А твои пионеры назывались просто скаутами, что, как ты знаешь, по-английски означает «разведчик». Мальчики играли в разведчиков – это ведь так естественно.
Я стал думать, естественно ли для меня играть в разведчиков, коли я мальчик. Выходило вроде похоже, но ползти куда-нибудь не хотелось. Равно как и подслушивать и вынюхивать. Хотя, может быть, у меня превратное впечатление о разведчиках. Может быть, я их путаю со шпионами. Или… словом, я бы еще порассуждал на эту тему, но тут княгиня стала задавать мне вопросы.
– Скажи мне, пожалуйста, – сказала она, – а чем вдохновляются пионеры? В чем суть этого занятия? Если это не просто игра.
Вот так задачка. Ведь все это – папины затеи, я лично понятия не имею, чем эти замшелые пионеры занимались когда-то.
– Они, – стал я напряженно вспоминать и придумывать, – собираются и ходят строем.
Зинаида Андреевна милостиво кивнула.
– Еще они бьют в барабан и трубят в горн. И у всех должна быть одна форма. Красные галстуки, белые рубашки и синие шорты.
– Неплохое сочетание, – согласилась княгиня. – Это цвета русского и французского флагов. А что, эти твои пионеры кроме того, что ходят, стучат и трубят, может быть, и говорят что-нибудь?
– Да! – с восторгом вспомнил я. – Они говорят: «Будь готов!» и отвечают: «Всегда готов!»
– Ты меня запутал, – засмеялась Зинаида Андреевна. – Кто кому говорит, что он всегда готов?
– Один пионер другому пионеру, – в этот момент я понял, что на самом деле не знаю ответа. – Нужно еще руку в этот момент поднять, чтобы она была наискосок перед лицом.
– Приветствие поднятой рукой не оригинально. Например, – уточнила княгиня, – подобный жест был у древних римлян.
Про неоригинальность, конечно, было не очень приятно слышать, но представить себе древнеримских пионеров оказалось смешно. В общем, я не успел за пионеров обидеться.
– Вот! – неожиданно всплыло в моей голове. – Эта фраза целиком звучит как «к борьбе за дело Ленина будь готов!».
– Понятно, – кивнула Зинаида Андреевна. – А что ты знаешь про Ленина? И, конечно, хорошо бы знать точно, что у него за дело. Хорошее ли оно? Достойное ли?
– Конечно, – успел я обидеться за Ленина. – Вот же, – я показал на портрет, потому что наша содержательная беседа проходила в столовой. – Вот же, – повторил я, – вот Ленин, он – вождь мирового пролетариата.
– Как мило, – княгиня внимательно изучала изображение вождя. – Он похож на чиновника, – сказала она. – И довольно полный. Для вождя особенно. Хотя, конечно, я имею в виду индейских вождей с их звучными именами. Быстрый Орел, Гремучий Змей – как там было у Фенимора Купера?
Быстрый и гремучий Ленин с классовой ненавистью посмотрел на княгиню.
А в моей голове все пошло кувырком. Ведь с самого раннего возраста я только и слышу дома, какой Ленин великий и какой он прекрасный. Мудрый, добрый, бессребреник и невероятно прозорливый. Его взгляд с добрым прищуром – это взгляд человека, который все на свете знает и всех на свете любит. В общем, Ленин в моем незрелом воображении долгое время был просто как дедушка всего человечества. Кроме, конечно, буржуев. И вот моя прекрасная княгиня иронизирует, смеется над Лениным, и что же мне в этой ситуации прикажете делать?
– Зря вы смеетесь, – решил я защитить вождя. – Ленин хотел счастья для всех людей.
– Я знаю, – неожиданно для меня сказала княгиня. – Он уверовал в модные тогда немецкие идеи и втравил страну в такие передряги, что многим пришлось бежать, а тем, кто остался, пришлось еще печальней. Видишь ли, человеку естественней и надежней самому заниматься своим счастьем, строить свою судьбу самостоятельно. Дело в том, что не может быть счастья для всех одинакового. Что для одного хорошо, для другого может быть непереносимо.
Это был аргумент. Я, например, не могу есть жареный и вареный лук. Совсем не могу, до икоты, хотя я совсем не неженка. А вот другой человек может есть лук, даже любить это занятие, хотя мне такое даже представить сложно.
– Когда за человека начинают решать, что для него лучше и как он должен жить, жизнь у него сразу портится, приходит в негодность, – сказала княгиня.
Все было так, как она говорила, я это чувствовал, я верил ей, но как будто только одной половиной головы. Вторая половина, папина, отказывалась верить, она твердо знала, как обстоит дело, и счастье, за которое боролся вождь пролетариата, представлялось ей чем-то совершенно очевидным, вроде рассвета.
– Возможно, он добросовестно заблуждался, – продолжала Зинаида Андреевна. – Но он привел Россию к гражданской войне, когда живущие в одной стране люди стали убивать друг друга, а это чистая катастрофа и настоящее горе. Он не мог этого не видеть. А если видел и продолжал свое, то у него нет души.
Бамс! – взорвалась в моей голове бомба. Конечно, как вы догадываетесь, в той красной, папиной половине, и на этот взрыв холодно взирала половина другая – белая. Я чувствовал не просто раздвоение – я чувствовал начало гражданской войны, когда одна моя половина вот-вот должна была накинуться на другую с кулаками!
Я с надеждой посмотрел на Ленина, ожидая, что он, может, подмигнет, кивнет или еще как-нибудь покажет, что все же он добрый, симпатичный, а не такой разбойник, как про него говорила Зинаида Андреевна.
Надежда не оправдалась – Ленин принял отсутствующий вид, как будто это вовсе не о нем речь, а потом вроде как даже задремал. Ах вот как! В сердцах я пририсовал Ленину воображаемую вязаную красную шапку с помпоном, которая выглядела действительно по-дурацки. «Ну а что, – сказал я себе, – если пионер должен быть всегда готов, то и вождю было бы неплохо». А вместо этого в тот единственный раз, когда он по-настоящему понадобился, проку от него оказалось ни на грош. «Эх, Ленин, Ленин», – подумал я с негодованием, и чаша внутренних весов стала склоняться на белогвардейскую сторону, чего я прежде, конечно, не мог бы и вообразить. Ленин молчал.
– Мне кажется, – глядя на портрет, сказала княгиня, – что этот человек любил войну, смерть, он был жесток и всегда настаивал на своем. Но что правда – вид у него довольно добродушный, и это может ввести в заблуждение.
«Ладно, – подумал я, – если ты молчишь, придется вступиться мне». И я сделал еще одну попытку оправдать Ленина.
– А может, он был все-таки хороший, – сказал я. – А буржуи, помещики и белогвардейцы сами виноваты, потому что они и дальше хотели угнетать трудовой народ.
– Это интересная мысль, – Зинаида Андреевна отвела глаза от портрета. – И небезосновательная. Потому что, конечно, террор был с обеих сторон. И конечно, русская революция действительно была единственной всемирной, как утверждал этот господин, – она кивнула в сторону Ленина. – С этим невозможно спорить. До этой революции было много несправедливого именно во всем мире, не только в России. Жизнь во всем мире во многом изменилась к лучшему после русской революции. К сожалению, в нашей стране она унесла слишком много жизней. У Ленина и его последователей страсть к террору была безумна, как безумна сама мысль, что для постройки нового старое нужно разрушить до основания. Ведь «старое» – это не только твои «буржуи и помещики», – княгиня улыбнулась. – «Старое» – это еще и традиции, это жизни людей, среди которых, поверь, даже если они были буржуи и эксплуатато‐ры, было очень много порядочных и талантливых.