– В честь Карла? У которого она украла кораллы?
В тишине смех княгини прозвучал особенно мелодично. Власик нравился мне все больше и больше.
– Какая прелесть, – сказала Зинаида Андреевна. – А что, в этом марксистском пантеоне действительно есть кто-то по имени Клара?
– Конечно, – буркнул набычившийся папа, – я назвал дочь в честь Клары Цеткин.
– Второй вариант был, – услужливо подсказала мама, – назвать нашу дочь в честь Розы Люксембург.
– Люксембургская роза – красиво звучит, – кивнула княгиня. – А чем же знаменита та первая Клара?
– Странно, – пискнул товарищ Климент. – Вы, можно сказать, уже в почтенном возрасте, а не знаете таких простых вещей. А между прочим, Клара Цеткин боролась за права женщин, за то, чтобы они могли работать так же, как мужчины.
– Да? – в очередной раз удивилась Зинаида Андреевна. – А я всегда считала, что у мужчин и женщин должны быть разные занятия. Среди сугубо мужских, например, – говорить женщинам комплименты. Даже пожилым.
Если папин парторг и сообразил, что его посадили в лужу, то не только ничуть не смутился, но и продолжил там интенсивно бултыхаться.
– Сейчас мы проверим, – горячился Серпов, – сейчас от некоторых камня на камне не останется! А ну-ка, – обратился он к подрасслабившемуся Власику, – отвечайте, каких женщин-революционеров вы знаете?
– Никаких, – надулся Кларин ухажер, и даже очки у него сердито заблестели. – Никого не знаю… хотя нет, была там одна с дурацкой фамилией. Не то Фонтан, не то Карман. Она вот этого вашего Ленина любила, – Власик мотнул головой в сторону портрета Ильича, – а потом он полюбил Крупскую, и она его застрелила. А, вспомнил, – Власик наконец улыбнулся, – эту революционерку звали не Карман, а Каплан.
Тут мне показалось, что все мы вместе со столом и клюквенным морсом неожиданно провалились в бездну и лететь нам теперь тридцать лет и три года. Каждую секунду умирая от страха, а потом все равно треснуться и разбиться в лепешку.
– Как интересно, – княгиня нашлась первой, вероятно, потому, что просто не могла оценить масштаб святотатства. – Скажите, – спросила она, – откуда вы взяли вашу историю?
– Ниоткуда, – скучно ответил Власик, – где-то в интернете картинки видел. Вроде комиксов. Это же шутки. Может быть, на самом деле это Крупская Ленина застрелила, а Каплан была его мамой. Я не в курсе.
Товарищ Климент зевал, как рыба перед смертью, и глаза у него потихоньку закатывались. Остальные гости сидели с суровыми лицами. Я тоже сидел и думал, что хорошо, что про этих самых женщин стали спрашивать не меня. Если честно, я не очень владею материалом. С мужчинами проще. Там были Троцкий, Щорс, Фрунзе, Ворошилов, Бухарин и Буденный – этих последних было легче всего запомнить, потому что оба они на «бу». А еще были Дзержинский и Сталин – и все эти граждане носили усы, а кое-кто и бороды. Наверное, в революционеры без волос на лице не брали.
Возможно, эту моду завел даже не Ленин, а Фридрих Энгельс или, это скорее всего, Карл Маркс. Папа показывал мне его портрет, когда я был маленький, и я разрыдался, потому что решил, что это дикий человек с острова Борнео. Такой он был на вид неистовый и волосатый.
– Господа, – обратилась сразу ко всем собравшимся Зинаида Андреевна, – отчего у вас такие грустные лица? Из-за того, что кто-то не знает имен ваших героев? Но ведь каждый выбирает себе героев сам, не правда ли, господа?
«Господа» молчали и изучали тарелки у себя под носом.
– Ну право же, – рассмеялась княгиня, – ведь вы же победители. И сегодняшний пир – это пир победителей. Так давайте же радоваться, – она с веселым вызовом посмотрела на папу.
Деваться было некуда. Папа подумал-подумал и сказал:
– В самом деле, пора, товарищи.
И праздник завертелся, как юла.
Глава двенадцатаяРоковая глава
Невозможно не отметить, что все-таки многие люди верят в приметы. У меня в классе есть приятель, который любит рассказывать, как жизнь его поразительно меняется в соответствии с тем или другим предзнаменованием.
Он без конца упоминает черных кошек, сообщает, что значит споткнуться на левую или правую ногу, в какую сторону нужно плевать для обезвреживания всего этого дела и сколько раз. В общем, он специалист, но меня его рассуждения всегда смешат. Просто хотя бы потому, что я лично не помню, когда видел на улице черную кошку, а плеваться как при людях, так и в одиночестве не кажется мне элегантным. В этом смысле княгиня меня крепко подтянула.
Папа мой, тот вообще считает, что все приметы – к грядущему коммунизму.
Маму, Клару и особенно Дуню я в расчет не беру, потому что именно в этом порядке они, как мне кажется, олицетворяют снижение ясности ума и стремление к мистике. Но поскольку с кошками и спотыканием у нас дома плохо, они, можно сказать, сидят на голодном пайке.
Дуня, правда, как-то разбила блюдце и заявила, что это к простуде, но папа тут же в ответ разбил два и сказал, что простуда отменяется, а впереди только светлое будущее.
Сам я считаю, что в жизни полно случайностей, поэтому в приметы не верю. Это ведь не уроки, тут расписания нет. А жаль! Вот знать бы, что у тебя завтра в семь утра смех и прочее счастье, так проснулся бы даже без будильника.
С другой стороны – как подготовиться к неприятностям? Например, к тому, что завтра заканчиваются каникулы. Ничего не выйдет: нет сил готовиться к такой несправедливости. Нетути.
Мне срочно нужно было с кем-нибудь об этом поговорить, и я пошел к княгине.
– Слушаю тебя, – сказала Зинаида Андреевна ласково, и сердце мое согрелось. – Что стряслось?
– Я думаю, как подготовиться к неприятностям, – ответил я и признался себе, что часто мысль, пока она болтается в голове, выглядит куда симпатичнее, чем когда выскажешь ее вслух. Может быть, на воздухе с некоторыми мыслями происходит химический процесс? И они, вступив, например, в реакцию с кислородом, немного портятся?
Как бы то ни было, княгиня поняла меня.
– Видишь ли, мон ами, – сказала она, – нет никакого смысла готовиться к неприятностям. Просто нужно знать, что они существуют, и понимать, как вести себя, если они настанут. Но вот чего не следует делать ни в какой момент жизни, так это предаваться унынию.
– Почему? – удивился я. – Меня, например, очень сильно тянет предаться унынию иногда. Особенно когда я вижу, сколько мне предстоит выучить уроков назавтра. Или когда на десерт кисель, который я терпеть не могу.
– Да, – Зинаида Андреевна широко улыбалась, глядя на мой расстроенный вид, – иногда бывают огорчения. Должна тебе признаться, я тоже кисель с детства не переношу. Из-за того, что его не получается проглотить сразу.
– Точно! – обрадовался я. – А еще он очень сладкий и липкий.
– Но согласись, – кажется, княгиню забавляли перемены моего настроения, – кисель – это даже не неприятность. Кисель – это всего лишь крошечное неудовольствие. Просто ерунда, если быть честным.
– Но я все равно впадаю в уныние, – сказал я откровенно.
– Уныние – это грех, – пояснила Зинаида Андреевна. – Небольшой, но все равно грех.
– Но почему? – мне вдруг стало нестерпимо интересно. – Разве не естественно расстраиваться и вешать иногда нос?
– Конечно, естественно, но с этим надо бороться. Вешать нос нельзя.
– Но почему?! – я прямо уже собрался рассердиться, когда княгиня остановила меня.
– Видишь ли, – сказала она, – уныние – это не что иное, как недоверие. И если ты, например, веруешь в бога, то своим унынием ты как бы говоришь: «Ты, бог, что-то сделал плохо, неудачно, криво, так себе». Ты споришь с богом, ты ему не доверяешь, считаешь, что бог неважно делает свою работу.
– Знаете, – сказал я, – я не верю в бога.
– Ничего страшного, – в глазах Зинаиды Андреевны мерцали искры. – Если он есть, ему должно быть все равно, веришь ты в него или нет. Дело в другом. Если бога нет, а ты сидишь повесив нос, значит, ты не веришь, что этот мир прекрасен, значит, ты не веришь в свои силы. Значит, ты себя не любишь. Значит, ты себя жалеешь.
– Как же, как же, – я захлопотал голосом прямо как мама, – как же это не жалеть себя? То есть надо быть к себе безжалостным?
Я не на шутку растревожился. Потому что, сообщаю вам по секрету, иногда я просто упиваюсь жалостью к себе. Лежишь себе и думаешь, что умрешь прямо сейчас, после того как на тебя наорали из-за какого-нибудь пустяка. Представляешь воочию свое бледное и благородное лицо, и слезы несправедливых родителей, и слезы этой дурочки Клары. И Дунины, понятно, тоже. Так что в душе начинает звучать тонкая и высокая нота. Становится разом и жутко, и сладко, и страшно красиво.
И что бы вы думали? Только я вспомнил про воображаемые Дунины слезы, только я изготовился услышать ясный княгинин ответ, как в столовую, где шла беседа, вовлеклась Дуня, которая действительно рыдала.
– Что стряслось, моя милая? – спросила Зинаида Андреевна.
– Примета, – Дуня зарыдала самым длинным и отчаянным образом, какой только можно было представить.
– Да что же в самом деле произошло? – встревожилась княгиня, ну и я с ней заодно. – Говори яснее и прекрати, пожалуйста, плакать.
– Не могу, – сказала Дуня, но плакать перестала.
– Итак, – подбодрила ее Зинаида Андреевна.
– Я зеркало разбила, – проговорила Дуня, и из ее широко открытых страдальческих глаз потекли крупные, как черешня, слезы.
Небольшая ремарка. Кто придумал повесить на нашей кухне зеркало, я не знаю. Подозревал я сначала Клару, так как она любит вертеться перед зеркалом в любой час дня и ночи. Но мама как-то сказала, что зеркало было на кухонной стене еще до рождения Клары, и я автоматически стал подозревать маму, но она всегда отнекивалась. Запутанная, в общем, история.
Зеркало висело сразу за входом на кухню на каком-то чрезвычайно хлипком гвозде, и периодически папа торжественно объявлял, что рано или поздно зеркало обязательно грянется об пол. Этот день настал.