Я снова стал прислушиваться. Монотонное гудение голосов, а потом – представьте себе! – снова то же «кря» да «кря»! Соображать в моих условиях было сложно, про пруд с утками я уже думал, так что некоторое время я сидел с пустой головой.
И напрасно расслабился: дверь снова резко открылась, и меня опять сплющило, так что я даже стал сомневаться, узнаю ли себя в зеркале после всех этих упражнений.
Мама удалилась, шагая ровно посередине коридора, и я подумал, что очередной сеанс «кряканья» в папином исполнении я вполне могу пропустить. Не сидеть на полу, растирая шишки, а просто отдохнуть немного в своей комнате. Привести себя, так сказать, в порядок после всей этой встряски.
Кряхтя, я уже опустился на четвереньки, когда дверь вновь распахнулась. Это было неожиданно: папа, уединившийся в кабинете, должен был попасть в столовую напрямую, не используя тот вход, возле которого я окопался. Тем не менее кто-то вышел, и в поле моего зрения оказалось нечто белое. Я без труда признал платье княгини.
– Вставайте, мон анж, – сказала она, – я приглашаю вас принять участие в разговоре.
Сложно быть элегантным или красноречивым, если стоишь на четвереньках, поэтому я просто мотнул головой, поднялся наконец и немного скованно, боком, но шагнул в комнату.
Папа сидел у окна с видом на красные кремлевские звезды, и лицо его было недовольным и немного выпученным, как переполненный живот.
– Подождите, мой дорогой, – произнесла княгиня как раз в тот момент, когда папа был готов уже разразиться. – Думаю, вашему сыну следует присутствовать, и вот почему.
Я сел на краешек стула и приготовился слушать. Было напряженно, но все равно интересно.
– Я поговорила с вашей прекрасной Еленой и очаровательной Кларой, – начала Зинаида Андреевна. – И попыталась ответить на все вопросы, попыталась объясниться. Надеюсь, мне это удалось. Но вот о вашей супруге заботитесь вы, а в отношении дочери недалек тот момент, когда о ней начнет заботиться мужчина, которому вы доверите ее судьбу.
«Власик?! – вспыхнуло у меня в голове. – Да я ему даже чашку не доверю, а не то что Клару. Во-первых, чашку он сразу потеряет, а во-вторых, если не потеряет, то разобьет. Ведь он же не человек, он программист!»
Пока я внутренне возмущался, папа молчал, а княгиня продолжала:
– Другое дело – ваш юный наследник. Он пока растет, но годы идут быстро, и вскоре ему самому предстоит заботиться о других людях. На том простом основании, что он мужчина. Именно об этом я хотела с вами обоими поговорить.
– Не знаю, – наконец вступил папа. – И чего это вам занадобилось в ваш белый город, когда вон – выглянул в окно, а там Красная площадь. Если нужно помочь, то только скажите. Вы ведь теперь не чужая, вы теперь – родная.
– Спасибо, – рассмеялась княгиня. – Я думаю справиться сама. Но все равно спасибо. Так что вы скажете о нашем юном…
– …пионере, – папа ожидаемо не дал ей закончить. – Что сказать? Витька, конечно, лодырь, но крепкое пролетарское нутро в нем есть. Стержень пролетарский. Он не согнется, если только не попадет под тлетворное влияние.
– Под чье же? – с интересом спросила Зинаида Андреевна.
– Как под чье? – удивился папа. – Тут есть выбор. В смысле, врагов много. И они все вокруг нас. Во-первых, капиталисты-эксплуататоры, во-вторых, меньшевики, троцкисты и прочие оппортунисты, в-третьих, мировая закулиса во главе с США, в-четвертых, недобитые белогвардейцы внутри страны и за ее пределами…
– Это вы обо мне, вероятно, – без тени насмешки произнесла княгиня.
– Да, – кивнул папа, который сосредоточенно загибал пальцы. – Не говоря уже о декадентах.
– Вот так новость, – Зинаида Андреевна всплеснула руками. – Чем же вам декаденты не угодили?
– А не понятно ничего, – самым понятным образом объяснил папа.
– Ага, – княгиня улыбнулась, – значит, вы их читали.
– Знай врага в лицо, – с папой спорить то же самое, что с пулеметом.
Больше Зинаида Андреевна не смогла произнести ни слова, потому что папа загрохотал в полную силу. Княгиня задела его за живое.
Из него вылетали фамилии, комната наполнилась Маленковыми, Кагановичами, Луначарскими и Бонч-Бруевичами. Все эти бруевичи клубились под потолком, так что создавалось впечатление, что в комнате накурено.
Дальше папа прочел короткую, но пылкую лекцию про Днепрогэс и Беломорканал, про электрификацию и первые пятилетки – лекцию, из которой любознательный человек мог бы получить немало ценной информации.
Я все эти рассказы слышал сто раз, они отдавали сказочным размахом, хотя это вовсе не значит, что я не доверяю папе или считаю его вруном. Тем более что, рассказывая, он прямо-таки впадал в некий транс – в кумачовый коммунистический транс. Папа говорил так ярко, так пылко, как Отелло, и будь он в такой момент на сцене, то занавес и даже декорации непременно вспыхнули бы и сгорели дотла. Доведя театр до погорелого состояния.
Это была сила, равная природе. Я очень люблю его в такие моменты.
– Вот так воспитывалась молодежь Страны Советов! – гремел папа. – Так закалялась сталь!
– Следовательно, вы хотите, чтобы ваш сын стал рабочим? – спросила княгиня.
– А можно и рабочим, – смело скрестил клинок папа. – Можно и летчиком, а можно и шахтером. Главное – приносить пользу людям.
– Мне кажется, из вашего сына не получится хороший шахтер, – я бросил на Зинаиду Андреевну благодарный взгляд. – Я бы сказала, что больше пользы можно принести тем, к чему ты склонен, тем, что у тебя лучше всего получается.
– Как? – удивился папа и вспомнил о моем существовании. – Почему это ты не хочешь быть шахтером?
– Я книжки люблю, – ответил я по возможности размыто и так, чтобы папу не обидеть.
– Только не говорите, что Сартра можно читать после смены в забое, – предварила княгиня папино возмущение.
– А почему это нельзя? – все равно возмутился папа. – И этого вашего буржуазного Сартра можно. И «Капитал» Маркса. И «Анну Каренину» – там про железную дорогу. Человек может все. Особенно наш – крепкий, коммунистический. Мы покорили космос, и мы создадим рай на земле.
– Все дело в том, мон ами, что вы романтик, – сказала княгиня, – иногда это мешает ясно видеть. Подумайте над этим.
И папа стал думать. Наверное, впервые в жизни его назвали таким образом, что было непонятно, как с этим жить.
Глава четырнадцатаяДунин бунт
Княгиня уехала, и на следующий же день возникло ощущение, что мы все вместе смотрели не то кино, не то один на всех сон про Зинаиду Андреевну.
Я нашел этому следующее объяснение: мы так сильно переживали из-за отъезда княгини, что у нас кончились эмоции – как вода в кране. В общем, было ощущение некоторой опустошенности.
Но оно не продлилось долго. Почувствовав, что пали вериги, оживилась к активной деятельности Клара и была поймана на ночном челночном рейсе из кухни в свою комнату с контрабандой в виде бутербродов. Следом мы довольно быстро съехали из столовой на кухню.
В первый раз еще сильно стесняясь, папа появился в Дуниных владениях в своем красном спортивном костюме. Лицо его вопрошало разрешения, и мама выдала ему мандат: тоже надела свой красный спортивный костюм с бриллиантами или с чем там он у нее был.
Дуня, которой теперь не нужно было сновать с супницами и соусниками в столовую, как будто должна была быть довольна, но нет. Вернее, даже наоборот. Откуда-то поселилась у нее на лице несильная, но явная мрачность, на правой его половине. Левая же половина выражала обычную безмятежность, из-за чего казалось, что Дуня спит, когда даже разговаривает с вами. Все мы, обращаясь к бывшей горничной, а ныне вновь помощнице, выбирали из двух этих половин левую, привычную.
Про себя. Мне кажется, я держался дольше остальных, но вот поймал себя на том, что сижу, удобно сгорбившись за столом, и норовлю есть котлету ложкой. В момент, когда я это обнаружил, меня объял ужас, я быстро выпрямился, осмотрелся – не заметил ли кто мое несуразное опрощение? Но Клара уткнулась в телефон, а всем остальным тоже было все равно.
Оживился Власик. Он теперь приходил к нам каждый день, о чем-то секретничал с Кларой, папа на него немного рычал, мама безвольно улыбалась – складывалось впечатление, что все решили расслабиться, что всех отпустило.
Один я жил, охраняя тайное знание. Преисполненный значительности, я некоторое время упивался его обладанием, но потом стал немного тяготиться, не зная, что в результате мне с этим знанием делать.
После того разговора с княгиней, когда папа, обескураженный тем, что его назвали романтиком, ушел к себе, мы с Зинаидой Андреевной остались вдвоем.
– Когда вы вернетесь? – спросил я ее.
– Когда подует северо-восточный ветер, мой дорогой, – княгиня улыбнулась. – Но это всего лишь шутка. Я ведь не Мэри Поппинс. Скажем так – как сложатся обстоятельства.
– А что это за обстоятельства? – я, конечно, знал, что не следует быть излишне настойчивым, но какие тут манеры, когда пришла разруха.
– Как обычно, денежные вопросы, – ответила Зинаида Андреевна. – Очень скучная и запутанная материя. Если повезет, то все устроится быстро. И тогда…
– И тогда вы возвратитесь? – спросил я с надеждой в голосе.
– Я понимаю, – сказала княгиня, – что ты не хотел бы расставаться. Мне это тоже не приносит радости. Но помнишь, я рассказывала вам с сестрой, что жизнь похожа на балет. Так вот, – продолжила она после того, как я закивал, словно ученый пингвин, – перед началом балета звучит увертюра. Это предисловие, то, что задает настроение всему произведению. И так как человеческая жизнь не существует в готовом от начала и до конца виде, а пишется, как книга, то и состоит она в том числе из череды увертюр. Словом, несмотря на то что знакомство было приятно нам обоим, теперь начинается другая жизнь, и она не менее важна и интересна, чем предыдущая. Ты понял меня?
Конечно, я понял и снова покивал по-пингвиньи, но на душе лучше не становилось. Именно в этот момент выросло холодное ощущение, что мне передали на хранение важное, но довольно неудобное и очень тайное знание.