Итак, когда Зинаида Андреевна оставила нас, быстро стало привычно и скучно. Пока, в полном соответствии с предсказанным, Дуня не затеяла свою увертюру. В общем, не выкинула антраша.
Случилось это субботним утром, когда все были дома. В полном составе мы сидели на кухне и завтракали. Папа вкушал бутерброд с маслом и колбасой, мама щипала омлет с зеленью, я с аппетитом резал сардельку, не забывая о картофельном пюре, а Клара куксилась. С ненавистью разглядывая на своей тарелке цветную капусту с помидорами, приготовленные исключительно для нее.
– Не буду, – наконец выдавила она и покраснела, воображая, вероятно, что враждебный мир ополчился против нее, коли подсунул ей на завтрак такую дрянь.
– Может, омлетика? – обеспокоенно прогудела мама и подсунула свою тарелку Кларе под нос, но тарелка была сердито отвергнута.
– Хлеб с маслом лучше всего на свете, – папа доедал уже шестой бутерброд. – Хлеб всему голова, – папа засунул оставшийся кусок себе в рот, и голос его звучал теперь глуше, как из-за кулис, – а в масле полезный жир и элементы.
– Не хочу, – показалось, что Клара даже глазами умудрилась пискнуть недовольно. – Не хочу ваш жир с элементами и омлетик не хочу.
– А чего же ты хочешь? – я решил тоже принять участие в разговоре, который, если сугубо между нами, происходит за завтраком по меньшей мере семь раз в неделю. Такое ежедневное утреннее шапито, а не разговор.
– А ты вообще молчи, – Клара выспалась, и сил у нее было больше, чем в будние дни. – Лопай свою сардельку и не лезь, когда взрослые разговаривают.
Теперь, сказав свою единственную предусмотренную реплику, я свободен был лопать сардельку, уже не отвлекаясь на последующее вялое переругивание, которое должно закончиться вместе с завтраком. Так и происходило обычно, но не на этот раз.
– Вы бы поели, барышня, – неожиданно для всех сказала Дуня, – ведь специально для вас готовила. Допрежь поесть надо, а потом пререкаться.
Воцарилось глубокое, как ведро, молчание. Так все были ошарашены тем, что Дуня заговорила.
Все дело в том, что Дуня молчит. Нет, конечно, если ее спросить что-нибудь, она ответит. «Как погода сегодня?» – «Хорошая», – вне зависимости от того, что творится за окном, услышите вы. Или вот: «Как настроение?» – «Хорошее», – скажет Дуня и продолжит молчать, тихо улыбаясь.
Когда я прочел про восточные религии, где полагается медитировать, то есть погружаться в свой внутренний мир, то сразу подумал, что именно там, во внутреннем мире, Дуня по большей части и находится, только иногда всплывая к поверхности, чтобы глотнуть свежего воздуха, а затем вновь погрузиться в глубины.
Дуня живет у нас очень долго, можно сказать, с незапамятных времен. Когда-то я думал, что она наша родственница, пока не узнал, что она «наша помощница», как потом выяснилось, «прислуга», а теперь просто кто-то очень привычный и родной. Я, конечно, любил ее, потому что мог безотказно получить любую посильную помощь. Она покрывала меня даже в случае самых страшных преступлений – например, незаметно выносила осколки вазы или других хрупких предметов, которые я разбивал без всякого злого умысла, но довольно часто.
Я никогда не думал о ней, вероятно, из-за того, что моему неокрепшему сознанию Дуня представлялась существом совершенно на своем месте во всех смыслах, от внешности и до манеры говорить или стоять. Можно сказать, она олицетворяла для меня гармонию. Когда я начал читать про античный мир, мне стало казаться, что Дуня – ожившая немногословная статуя. Грация коротких и предсказуемых реплик. А тут такое.
– Нехорошо, барышня, – припечатала Дуня, и все мы одновременно подумали, что, наверное, это морок, сон наяву, обман, мираж, потому что звук пролетел, а Дуня стояла со своим обычным скучным видом как ни в чем не бывало. Лишь правая, новая половина ее лица мрачностью своей намекала на возможное продолжение.
– Это, – наконец собрался с силами папа, который дожевывал очередной бутерброд. – Ты чего это сказала?
На «ты» к Дуне обращаются все в нашей семье. А она, конечно, ко всем на «вы». Кроме детей. То есть если к тебе обращаются на «ты», можешь не сомневаться – ты еще маленький. Если на «вы» – готово дело, ты уже взрослый. Дуня сама определяет переходную черту.
– Это, – повторил папа. – Зачем это? Зачем ты, Дуня, ругаешь нашу Клару?
– Затем, – четко ответила Дуня, ничуть не смутившись и не зардевшись, чего от нее ожидали все. – А только когда была в доме наша княгинюшка, так мило-дорого. А сейчас, – Дуня набрала полную грудь воздуха и закончила, – а сейчас – прости господи!
Начиная с Клары, мы все по очереди захлопнули рты, раскрывшиеся во время Дуниного выступления, – было немного похоже на цирковой номер в исполнении нескольких остолбеневших пеликанов. Но главный, то есть папа, снова нашелся и ловко сказал:
– Но, Дуня, что же тебя не устраивает, когда мы все твои пролетарские братья и сестры?
– Неправда ваша, барин, – ответный выстрел прозвучал, и папа вздрогнул, подбитый, хотя и не насмерть.
– Как «барин»? – цвет отхлынул от его мужественного выпуклого лба и больших ушей, так что я впервые в жизни увидел бледного, просто белого папу. – Какой же я тебе барин? – простонал он.
– У меня просто слов нет, – гулко подтвердила мама.
– Может, ты белены объелась? – незамысловато и, как всегда, разрушительно в своей простоте выразилась Клара. Я же страшно заинтересовался и промолчал.
Чего зря болтать, когда разворачивается у тебя перед глазами такое фантастическое зрелище.
– Конечно, барин, – невозмутимо и даже как-то гордо произнесла Дуня. – И жена ваша – барыня. Дочка – барышня. А сынок – барчонок.
«Ну и ну, – пронеслось у меня в голове, – может, Дуня действительно чего-то объелась?» Слово «барчонок» звучало обидно и толсто. Как будто было производным от взрослого, крупного, но тоже обидного слова. Ну вот как «кабан» и «кабаненок». Хотя, как я уже упоминал, мой папа больше походит на небольшого слона. Я никогда не думал, буду ли я похож на папу, когда вырасту, но не исключено, что подобная внешность ждет и меня.
– Дуня! – бидон маминого голоса отвлек меня от мыслей и немного оглушил всех присутствующих, так раскатисто он прозвучал. – Ты нас обижаешь, Дуня! – мама покраснела, как помидоры на Клариной тарелке. – Очень неожиданно и очень несправедливо, – закончила она.
– И при чем тут княгиня? – папа поспешил на помощь маме.
– Как при чем? – покраснела на этот раз Дуня, и всем стало ясно, что она разозлилась. Это было очень странно, как если бы разозлилась гладильная доска или, скажем, ваша любимая тарелка. – Как при чем, когда при Зинаиде Андреевне порядок был. К столу одевались как люди, а не как шантрапа из подворотни. Улыбались, раскланивались, скатерть на столе в столовой без морщиночки – как посмотришь, одно удовольствие.
Мрачность правой половины Дуниного лица заняла теперь и левую сторону, как грозовая туча, накрывшая луг.
– Подумаешь, – папа думал, как обычно, несложным, быстрым и мощным ударом решить проблему, – Зато у нас по-простому, по-нашему, по-народному. По-пролетарски.
– По какому по такому «по-народному»?! – взвилась Дуня. – Вы – миллионщик! У вас дом лопается от достатка! У вас жена не работает! У вас одних комнат в квартире двенадцать штук – тоже мне пролетарий!
– Как! – вскричал ошеломленный папа. – Но ведь и ты здесь живешь! Это же все и твое тоже!
– Враки это, барин, – обронила Дуня, и мне почему-то сразу стало ясно, что это именно они и есть, враки. – Не мое это, а ваше. По правде если. А я ваша прислуга. Если опять же правду сказать.
Лучше бы она опрокинула буфет. Или витрину со статуэтками, хотя об этом страшно было даже подумать. Почудилось, что над мощной папиной лысиной показался завиток сизого дыма.
– То есть, – с трудом сдерживая пружину гнева и медленно роняя слова, произнес папа, – получается, что княгиня тебе ближе, чем мы? Мы, которые всю жизнь тебя ровней считали. Мы…
– Глупости все это, Владимир Ильич, – не дала досказать ему Дуня. – Не равные мы. И вообще, все разные. И пусть каждый своим делом занимается. Вы своим заводом, а я – кухней. Только уж попрошу, чтобы ко мне с уважением, как и я к вам. Я вам – чисто-нарядно. Ну и вы уж уважьте, чтобы в галстуке, да на скатерти, а не в тренировочных штанах. Чай не пацан уже.
Оставалось только хлопать глазами и вспоминать тайну от Зинаиды Андреевны про увертюры, из которых состоит наша жизнь. Дуня, творец сегодняшнего сочинения, мрачно жмурилась и ковыляла по кухне боком. Устала, наверное.
Сложное дело – увертюры сочинять.
Глава пятнадцатаяНерабочая свадьба
Любимая папина картина называется «Свадьба на завтрашней улице». Ее репродукция висит в папином кабинете, и нарисовал ее художник Пименов, которого никто не знает. Впрочем, его картину про свадьбу знаем помимо папы я, моя мама, моя старшая сестра Клара, Дуня, партком папиного завода во главе с товарищем Серповым, те рабочие, которых вызывали на партком и которые с тоской картину рассматривали, пока их пропесочивали. Получается, художник Пименов не так уж неизвестен.
На картине изображена свадьба, и жених и невеста идут как бы вам навстречу. Идут они по доскам, которые лежат в грязи, а кругом стройка. Справа, например, от счастливой пары навалены трубы большого диаметра.
Кроме того, справа и слева вдалеке виднеются два только что построенных дома. Один желтоватый, другой зеленоватый. Дополнительно украшают картину пара подъемных кранов и ретрансляционная вышка. Вышка нужна, вероятно, для того, чтобы передавать сигналы счастья, испускаемые молодыми влюбленными, на всю огромную страну. Хотя, может, это просто третий подъемный кран, но он все равно передает.
Кроме молодоженов на картине есть еще персонажи. В частности, несколько по-летнему одетых девушек, которые безрассудно идут и даже скачут по грязи. Кроме того, имеется толпа в глубине картины и самая странная фигура сразу за молодоженами слева.