Я люблю папу и считаю лишним и даже противоестественным давать ему посторонние имена, когда у него есть свое собственное.
– Что ж, – сказал папа и взял половинку яйца с горкой красной икры сверху (это сооружение символизировало на празднике победу красных над белыми). – Что ж, – повторил он и откусил половину.
Гости начали энергично жевать. Я – тоже. За столом плохо ели два человека. Это моя мама и Клара – обе берегут фигуру. Смешное выражение. Чего, спрашивается, «беречь» фигуру? Как будто она может убежать или упасть и разбиться.
Я не очень люблю смотреть, как едят чужие люди. Точно так же не люблю, когда смотрят на меня, когда я жую. А еще из-за того, что вся еда на столе была красного цвета, рты у всех тоже стали красными – в общем, все это выглядело как вечеринка у вампиров. И мой папа был на ней главным.
Вы спросите, стесняюсь ли я его. Считаю ли идиотом. Нет. Хотя многие со стороны решили бы, что мой папа именно идиот, я утверждаю, что это не так. Просто папа искренне верит, что все люди на земле должны и могут быть счастливы. Если же вы думаете, что желать счастья другим людям, вам в том числе, – идиотизм, то будьте здоровы, как говорится, не хотел бы я быть вашим знакомым.
Гости зашумели, я поднял глаза от тарелки и оценил обстановку. Сейчас начнутся тосты, во время которых есть нельзя. Я быстро ухватил кусок рыбы. Я на этих праздниках присутствую с самого рождения и к своим одиннадцати годам все тосты выучил наизусть. Мог бы сам прочитать их. Вслух, как стихи.
Кстати, о стихах. Всем известные слова «а из нашего окна площадь Красная видна» – это прямо про нашу квартиру. Я даже сейчас со своего места могу поглядывать на мавзолей.
После площади я прошелся взглядом по комнате и привычно наткнулся на портрет Ленина – в этот раз настоящего, он висит над входом из коридора. Там у нас двери большие, двустворчатые, со стеклами.
Про настоящего Ленина папа говорит, что он самый главный революционер на свете. Я не то чтобы не верю, но мне странно, что старенький дяденька вообще может быть революционером. Ведь революционер – это прежде всего герой. А где вы видели старого лысого героя со смешной бородкой и в пиджаке?
Я мысленно закрыл лысину Ленина волосами, потом удлинил их и немножко завил – наверное, потому, что напротив сидела тетенька с кудрями. Дальше я увеличил и распушил Ленину бороду и перекрасил ее в черную, так что она стала торчать, как зловещий веник.
Добавил ему один шрам на щеку и парочку на лоб, но потом стер: очень страшно получилось, и вообще нездоровый вид, как будто это не революционер, а разбойник. Пиджак я заменил на кожаный плащ до пола и стянул его в талии так, что она стала тонкой, а плечи у Ленина выросли и надулись. В одну руку я вложил ему красный серп, а в другую – красный молот.
– За серп и молот! – заорали в этот момент гости, и я отвлекся.
Лица у гостей стали красные, и крики были в очередной раз в честь папы, революции и еще удачного сочетания фамилий. Как я уже говорил, фамилия папиного заместителя – Серпов, а папина, то есть, конечно, и моя – Молотков. Все этому из года в год радуются как ненормальные. Хлопают друг друга по плечам, целуются и говорят, что в братстве серпа и молота вся сила. Из чего следует, что мой папа с Серповым вроде как братья, но это бред. К которому приводит, вероятно, чрезмерное употребление винегрета.
Приближался самый тяжелый момент. Теперь, когда все поели и как следует выпили, папа должен был взять баян и начать извлекать из него ревущие звуки, под которые все будут хором орать и, что еще хуже, танцевать.
Раньше я делал вид, что пугаюсь толстых дяденек и тетенек, которые скачут, как слоны с бегемотами, – они и вправду могли меня задавить, не заметив, – и прятался под стол. Теперь этот номер не пройдет, так что я приготовился страдать, но, как выяснилось, зря.
Возникла странная пауза, и в тишине стало слышно, как столовые приборы лязгают о зубы гостей, а потом Серпов своим тонким голосом, совершенно не вяжущимся с его толстыми щеками, произнес:
– Италия?
Именно так, с глупой вопросительной интонацией, словно все знают, о чем речь, и тотчас начнут соглашаться или спорить.
– Слишком буржуазно, – отозвался папа.
– Тогда в Китай, – товарищ Климент скривился так, как будто сказал что-то очень умное.
– Оппортунисты, – сказал папа в ответ, и я понял, что он ругается. Если он кого называл оппортунистом, это означало одно: пиши пропало, кто-то «сильно проштрафился» – еще одно папино выражение.
Так сложилось, что папа в свой красный день сидит во главе стола с одной стороны, а мы с мамой и Кларой – с противоположной. Поэтому сначала я увидел, как стали что-то понимать в происходящем ближние к папе и Серпову гости, потом те, что рядом с ними, и постепенно смысл доплыл и до нас, как лодка по реке.
– Не волнуйтесь, товарищи, – пропищал Серпов. – Дело в том, что нашему дорогому Владимиру Ильичу нужно на время уехать из страны, потому что недоброжелатели не дремлют.
Я попытался представить себе этих недоброжелателей и не смог. Думаю, и вы не смогли бы, если бы были знакомы с моим папой. Папа вообще похож на памятник. При виде папы любому недоброжелателю лучше задремать.
– Таиланд? – предложил кто-то из гостей.
– Да вы что, – Серпов грозно посмотрел на него. – Там же у власти король. Негоже коммунисту находиться в стране, стонущей под лапой монархии.
– Кто стонет под лапой? – не поняла дама с кудрями, сидевшая напротив.
– Бразилия?
– Слишком далеко, и они там все футболисты.
– Вопрос в том, наши футболисты или не наши.
– Наши – те как раз совсем никуда не годятся. Стон один.
– А! – обрадовалась кудрявая дама. – Так это футболисты стонут. Но почему под лапой? Может быть, под лампой?
– Япония?
– К империалистам не поеду, – отрезал папа.
– Чехия! Англия! Индия! Гондурас!
– Но-но! – гневно пискнул Серпов. – Нехорошо при женщинах выражаться.
– Ничего, – тетенька напротив тряхнула кудрями. – Я же понимаю, что это медицинский термин. Значит, футболисты просто болеют, э-э-э, дурасом.
Тут я стал от смеха сползать под стол. Гости продолжали выкрикивать названия стран, смеяться было больно, и, по-моему, никто уже ничего не соображал.
– Стоп, – рявкнул папа, и все так и застыли в разнообразных позах. – Я решил, – продолжил он уже нормальным голосом, – мы поедем в Марокко.
Кто это «мы»? Я перестал смеяться и вылез из-под стола.
– Мы, – папа посмотрел на нас с мамой и Кларой. Это был удивительный поворот.
– Я не могу уехать в середине семестра, – капризно и одновременно жалобно, так только она умеет, сказала Клара. Сестру назвали в честь Клары Цеткин, но чем знаменита та Клара, я вам не скажу. Хотя сердце подсказывает, что она была революционеркой. Ох, ведь и меня могли назвать Карлом.
– Я же вообще не выхожу из дома, – удивилась мама. Голос у моей мамы особенный, гулкий, словно она говорит в пустой бидон. Странный голос для фарфоровой статуэтки.
– Что вы! – закричали все. – Владимир Ильич никак не может ехать в ссылку без семьи! – И я понял, что все с радостью поехали бы в эту ссылку вместо мамы и Клары.
Но не вместо меня.
Я к такой ссылке готов с раннего утра и до самого позднего вечера. Даже когда я сплю – тоже всегда готов. Как пионер.
И, кстати, все забываю сказать – меня зовут Витя. Я – пионер Витя Молотков.
Глава втораяБелая старушка
В Марокко оказалось жарко. Я понимаю, что вы знаете, что в Африке должно быть жарко, но сообщаю, чтобы подтвердить: так и есть.
Теперь о наших делах. Седьмое ноября прошло, и на следующий день мы уже вылетели в Марокко. О котором, скажу честно, я вообще ничего не знал. Как и о том, из-за чего заварилась вся эта каша.
Только в самолете папа рассказал, что какие-то плохие люди (вероятно, буржуи, а может, оппортунисты) хотят отнять его завод, и защиту завода должен организовать товарищ Климент Серпов. Почему не сам папа, я не понял, но спросить побоялся: завод для папы – самое ценное, что есть в его жизни. Кроме, конечно, нас и коммунизма.
Давным-давно, еще во времена СССР, папа пришел на этот завод простым рабочим. И много лет что-то вырезал на токарном станке. В этом смысле я считаю, что мне повезло с папой, потому что, уверен, в нашем классе никто не знает, чем токарь отличается от слесаря.
Так папа работал, пока не вступил в коммунистическую партию – он говорит, что это было сложно и брали не всех. После этого его назначили мастером, потом начальником цеха, одновременно папа заочно окончил институт. Чтобы вас совсем не забалтывать, расскажу финал: когда папа стал директором завода, Советский Союз закончился, о чем папа грустит до сих пор, ну и я вместе с ним.
Я не жил в СССР, и про то время сейчас всякое рассказывают, но если папа из простого рабочего к тридцати годам стал директором целого завода, то, наверное, кое-что было неплохо.
Папа с этим своим заводом намучился сначала – там случилась разруха, например вообще не было денег. Но потом все наладилось и папа страшно разбогател, но так как он человек принципиальный, то у него все работники получают часть прибыли – они все собственники завода. Словом, бедных работников у папы нет. На работе у них бесплатная столовая, для детей бесплатный детский сад, и в отпуск на море они тоже ездят бесплатно.
Рабочие папу ценят и любят, можно сказать, даже обожают, но я, наверное, не буду токарем. А на директора я не похож внешне. Я где-то посерединке.
Ну вот, теперь, когда картина для вас еще немного прояснилась, можете полюбоваться, как мы сидим в самолете. Папа у окна. Он любит смотреть в окно во время полетов, так же как и я – я сижу прямо перед ним и наслаждаюсь видом облаков. Рядом с папой сидит мама с бледным лицом: она летать боится, и ее мутит.
Я про нее толком ничего не рассказал, но особенно и нечего. Они познакомились с папой, когда он уже стал директором, а она просто продавала на улице мороженое. Папа купил у нее пломбир и тут же влюбился. После свадьбы она уже больше никогда не работала, хотя я считаю, что продавать эскимо и пломбир на улице – это хорошая работа. И веселая.