С появлением в нашей жизни княгини Зинаиды Андреевны Трегубовой папа смягчился, конечно, но остался настороже, потому что, как показывают дальнейшие события, ни в коем случае не следует терять классовое чутье, товарищи.
Итак, папа сидел мрачнее тучи, размышляя, вероятно, какой из казней предать бежавшую дочь и коварного ее соблазнителя. И я уже приготовился сказать успокаивающую фразу того рода, что Клара хоть и дура, но не в такой степени, когда папа неожиданно протянул мне какую-то карточку.
Это была визитка, на которой значилось: «Клеман Круассан, граф». «Странное дело, – мелькнула мысль, – может быть, это знакомый княгини? Представитель, так сказать, высшего света. И тоже из-за границы». Все оказалось вовсе не так. А гораздо смешнее и страшнее одновременно.
– Что скажешь? – спросил папа.
– Не знаю, – сказал я. – А кто это?
– Вражина белогвардейская, – ответил папа прямее некуда, но я все равно ничего не понял.
– Фамилия смешная, – сказал я, – даже для белогвардейца.
– Почему это? – мне удалось хоть на секунду, но отвлечь папу. – Что может быть смешного в этом белополяке?
– Ну тогда уж в белофранцузе, – мне действительно было смешно. – Потому что «круассан» – это такая французская булочка. Мы их ели в Марокко.
– Марокканский народ выгнал французских колонизаторов, – с выражением объяснил папа. – Значит, вот откуда ветер дует, – закончил он и снова задумался.
Я терпеливо ждал, размышляя, что пора бы уже делать уроки на завтра, но, как выяснилось, уроки в очередной раз готовилась преподнести сама жизнь.
– Этот твой Булочкин, – мрачно проскрежетал папа, – хочет наложить свою графскую лапу на мой завод.
Ну тут, конечно, голова у меня пошла кругом на манер вентилятора.
Вы, конечно, помните тот мрачный эпизод, когда на папин завод уже покушались. И только своевременное вмешательство Зинаиды Андреевны позволило не допустить классового сражения и жертв.
– Чего это, – промямлил я для того, чтобы промямлить хоть что-нибудь. – И ничего не мой это Булочкин, а уж скорее твой.
– К сожалению, сынок, не только, – с глубоким вздохом произнес папа, и у меня заныли уши, что бывает каждый раз, когда я слышу что-то архинеприятное. Точнее, как раз когда уши противятся изо всех сил, но без успеха. – Дело в том, что…
Граф Круассан явился ниоткуда, как мираж, но явился не лично, а в виде письма, где сообщал, что он-де француз, потомок русского дедушки, который когда-то папиным заводом владел. Ясно, что до революции.
– Стоп, – я попытался остановить локомотив рассказа. – А при чем тут его белофранцузский дедушка? Когда ты сам мне сто тысяч раз говорил, что мы всех буржуев и прочую плесень выгнали, а их награбленное добро национализировали? Поделили, в общем. Откуда у этого графа такое невообразимое нахальство?
– Не знаю, – честно и грустно ответил папа. – Может быть, его нахальство как-то особенно развилось за границей. Может быть, его там взлелеяла мировая контрреволюция.
В целом получалось, что якобы дедушка этого хлебобулочного графа построил когда-то завод. Который потом достался народу, а от народа папе, хотя изначально был графским, на чем граф и настаивал. И аристократ оказался не то чтобы просто в кружевах и со всякими смешными висюльками вроде шпаги. Он оказался, как настоящий спрут-капиталист, оснащен еще и адвокатами, которые стали забрасывать папу бумагами, от которых он не успевал отбиваться.
Кроме того, у Круассанова обнаружился «высокий» покровитель, власть, которая в данном случае встала на сторону дворянского графа против моего пролетарского папы.
– А что товарищ Серпов? – спросил я про парторга. – Что твой верный соратник?
– А! – папа недовольно махнул рукой, как раздраженным шлагбаумом. – Как обычно, советует переговоры и капитуляцию. Стар стал наш парторг, угасает в его сердце огонь борьбы.
Я тут же вспомнил папиного «партийного организатора» с внешностью грустной свиньи и понял, что да, огонь там не бушует.
– Будем бороться, – ответил папа на мой незаданный вопрос. И мы пошли бороться.
На следующий день за завтраком обнаружилось поразительное изменение пейзажа. Такое, конечно, происходит каждый год, но в этот раз я усмотрел во всем большой символический смысл: Красная площадь стала белой. Ее засыпало снегом. Наступила быстрая и колючая зима. С шапками, скользкими ботинками и неповоротливым туловищем.
На улице сразу стало противно, что компенсировалось возросшим уютом внутри дома. Правда, мы практически перестали видеть папу. А так как все мы были в курсе его борьбы с Круассаном, то понимали, что папа на передовой. Бьется, как Чапаев с белогвардейскими цепями, надвигающимися на нас, как каток.
Все были в тихом напряжении, оно не вырывалось на поверхность, но таилось внутри на манер кораллового рифа. Разговаривать мы стали шепотом, смотрели чаще всего в пол, в воздухе разлилась нарочитая вежливость.
Сводки с фронта приходили нерегулярно, но все-таки приходили. И содержали сведения в основном обнадеживающего характера. Никто из нас не сомневался, конечно, что папа ни в какой момент не собирается сдаваться, но волнение все-таки было. Одно дело отбиваться от родных, можно сказать, хорошо знакомых жуликов и прохиндеев, а другое – бороться с прохиндеем заграничным, насквозь иностранным.
Одно дело отбиваться от собаки, другое – от веерообразной гадюки.
Граф Круассан, впрочем, тоже сдаваться не собирался, разлагая рабочих радужными обещаниями и призывая объявить папе забастовку. Изнеженные бассейном, кегельбаном и концертами, некоторые рабочие поддались – им показалось, что от одного счастья они могут перейти к другому, получше, поновее.
Видя такое разложение и предательство, неожиданно перестал пить рабочий Иванов, объединился с рабочим Петровым, вместе с которым они отлупили парочку предателей. Навешали им кренделей. Сделали они это от души и по справедливости, но политически неграмотно, потому что в результате коллектив разделился на две части, так что даже конвейер остановился. В этот трудный момент пора было вмешаться парткому, чтобы объединить людей, но партком не вмешался.
Это было странно и невообразимо, так что папа притащил партком к нам домой, можно сказать, за уши, и крик в папиной комнате стоял такой, что в другом конце квартиры бледная Дуня стояла, опершись о стену, хватаясь за сердце обеими руками.
Желающие, то есть мама, Клара и я, могли не таиться под дверью, подслушивая в неудобных позах. И так все было слышно. Папа ревел, как море, а товарищ Серпов верещал тоненько, словно электролобзик. Папа крыл партком последними словами, а тот ничего внятного ответить не мог. Ссылался на несознательность пролетариата.
– Что за глупости! – заорал папа, услышав последний аргумент в таком роде. – У пролетариата не может быть несознательности! Она у него в душе, в жилах и в сердце!
– А вот нету ее там! – голос взволнованного Серпова звучал в два раза неприятнее обычного. – Продали они свою сознательность за байки о сладкой жизни!
– Байки байками, – напирал папа, – но куда партком смотрит, почему не проводит разъяснительную работу, почему не занимается пропагандой и наглядной агитацией?! Саботируете?!
Дальше я перестал слушать, потому что крик пошел по кругу в десятый раз, а мне захотелось погрустить. Пожалеть в очередной раз, что так не вовремя покинула нас Зинаида Андреевна. Как же ее не хватало! Может, она транслирует мне какую-нибудь удачную мысль, так что я зайду молодцом в комнату и сразу всем помогу?
В общем, я не придумал ничего лучше, чем начать повторять про себя считалочку. «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…» – ну и так далее. Зинаида Андреевна научила меня этой считалочке на французском языке.
Прозрение пронзило, как только я произнес первую строчку. Знаете, как «месяц» по-французски? «Круассан». Удивительно, правда? И я тоже удивился, когда узнал об этом. И сразу спросил княгиню, чего это французы рогалик месяцем назвали?
– Ну что ты, – улыбнулась тогда Зинаида Андреевна. – Круассан – это не столько месяц, сколько просто серп. Месяц – лунный серп. То есть булочка в виде серпа.
Серпа!!! Вы понимаете, серпа!!! То есть Круассанов по-русски получается…
Я распахнул дверь в папин кабинет так неожиданно, что партком и папа вместе с ним замерли, остановив движенье тел и звуков. Красный флаг на стене придавал композиции вид не то предреволюционный, не то скорее адский, потому что казалось, что вся комната в огне.
– Папа! – вскричал я и показал на Серпова. – Вот он! Вот веерообразная гадюка! Вот твой главный враг! Вот он, граф Круассан.
Занавес.
Глава восемнадцатаяПолыхает гражданская война
Про войну мне известно то же, что и всем остальным моим друзьям-приятелям. Особенностей у любой войны две. Первая – это существование неприятных и коварных врагов, которых мы при любом раскладе разбиваем в пух и прах. Вторая – главного героя могут ранить, но несерьезно. В любом случае его дождутся мать родная, друзья, на худой конец, какая-нибудь девица. Правда, госпожа Бонасье, дождавшись Д’Артаньяна, тут же и померла, но это редкость, а обычно после войны наступает счастье или семейная жизнь.
Во время двух мировых войн мы сначала воевали с немцами, а потом с фашистами. И в первый раз как-то глупо проиграли, а во второй ослепительно выиграли. Мне кажется, что с немцами мы больше воевать не будем. Наигрались, так сказать. Хотя если объявятся фашисты, то полной уверенности у меня нет.
Раньше мне очень нравилась Гражданская война. Белые, красные, шашки наголо, тачанка-ростовчанка. Белая армия, черный барон – в этой строчке очевидная ошибка, потому что барон, конечно же, тоже должен быть белым.
С появлением в моей жизни княгини Трегубовой пыла по поводу победы красных над белыми у меня поубавилось. Зинаида Андреевна объяснила, что, говоря простыми словами, выиграть в гражданской войне нельзя, можно только напортить. Ну то есть как воткнуть ножик в левую ногу от имени правой. И радоваться, что теперь там будет гангрена.