– Вот это да, – папа сел на стул. Вид у него на этот раз стал не бледный, а серый, что характерно для слона, но не для красного директора.
– Значит, мы можем смело отправляться домой? Прочь из заточения? – спросил я.
И мне никто не ответил, потому что это и так было ясно.
Глава двадцатаяБелый волк
Содержание двух предыдущих глав не радует меня, я бы эти две главы просто выбросил. Но тогда вы перестанете что-либо понимать. Вообще, о неприятном писать сложно. Когда сам находишься в процессе, то более или менее ясно, где было начало, но совершенно не ясно, где будет конец. Любую кочку можно принять за финиш. И ошибиться. Так произошло в случае с нашей прекрасной победой, которой поспособствовал Власик, за что ему, конечно, низкий поклон. Бывает и от программистов польза.
Значит, папа показал бумажки графовым адвокатам, они раскраснелись как раки, ведь ничто не предвещало поражения. Папа посмеялся над ними, мы с Кларой тоже, что было очень приятно, а потом мы все вместе поехали домой.
Дом встретил нас Дуниным огненным борщом, что особенно нужно было папе, который впитывал борщ, как пустыня Каракумы газированную холодную воду. И стал на глазах розоветь – как восход над той самой пустыней.
Тут бы, как говорится, и сказке конец, тут бы и ленточка и лавровый венок, но нет.
Неприятности не закончились, напротив, они навалились стремительно, и прежний ход событий приходилось признать медленным и авантажным, как менуэт. Слово «авантажный» мне подарила княгиня. Значит оно в переводе с французского «привлекательный», и вот – наконец пригодилось.
В общем, не успели мы вздохнуть, как привлекательная медленность закончилась. Я сделал открытие, что именно стремительность делает неприятности такими гадкими. Это во-первых, а во-вторых, именно стремительность, разогнавшись как следует, делает из неприятности беду. Глазам не веришь, а вся эта дрянь происходит именно с тобой.
А ведь только что все было так замечательно.
Говоря коротко – бывший парторг нажал на своего высокого покровителя чрезвычайным и специальным способом, в очередной раз что-то подделал, кого-то подкупил, и у папы просто отняли завод, так что он на этот раз даже шелохнуться не успел. Ни вздохнуть, ни чирикнуть. Завод как слизнуло.
Никто из нас, включая Дуню, поверить в это не мог, и мы ходили печальные и слегка недовольные, как бывает во время сна, когда показывают что-то неудачное, но проснуться отчего-то не получается.
За завесой этой пелены мы пробыли недолго. Потому что следом за заводом у папы отняли все деньги, и мы остались на бобах. Это стало совершенно ясно в тот момент, когда утром во время завтрака папа сказал:
– Дуняша.
– Да, Владимир Ильич, – отозвалась наша помощница, стоявшая посреди столовой в своем черно-белом, что так хорошо контрастировало со скатертью и белой площадью за окном.
– Настала пора нам прощаться, – твердым, даже чересчур твердым голосом сказал папа, и я понял, что для некоторых фраз можно использовать голос только самых твердых пород. Иначе звук изо рта не пойдет, а будет только бульканье, как у аквалангистов.
– Это зачем? – спросила Дуня, как будто услышала какую-то глупость. Мне и самому так показалось.
– Нет, – твердо продолжил папа, – я не сошел с ума. Просто я не могу тебе больше платить. Я банкрот.
И вот сидим мы все за нашим бескрайним столом. На столе фарфор и пряники. Мама, Клара, я с прямой спиной сидим и не верим ушам своим. В первый момент. На одну секунду. Но время не остановить, и вот уже холодная белизна скатерти становится снежной равниной, на которой все мы тихонько замерзаем. И на тысячу верст вокруг нет никого, кто бы мог нам помочь.
– Пусть, – сказала Дуня, – пусть, Владимир Ильич. Но если вы банкрот, то и я с вами тоже. Хорошо, что я недавно пуд соли купила. Не пропадем.
– Ладушки, – сказал папа совершенно неожиданное слово.
Я подумал, что у меня как-то сами собой завелись любимые и нелюбимые слова. Я не имею в виду какие-то их группы, я про отдельные экземпляры. «Жир» – неприятное мне слово. «Архипелаг» – приятное.
Поначалу казалось, что дело в звуках. Но потом я понял, что скорее в сочетании смысла и звука. Когда я поделился этими размышлениями с княгиней, она объяснила, что существуют специальные и даже страшные слова, которые нам кажутся неприятными еще и потому, что мы редко их употребляем. Они не для каждого дня.
Банкрот. Я не знаю немецкого, кроме некоторых слов. Среди них, конечно, есть слово «красный», потому что это слово в нашей семье частоупотребимое. По-немецки – «рот». Следовательно, «банкрот» оборачивался «красным банкиром», и было не совсем ясно, почему папа грустит по этому поводу.
Не ясно в первый момент, а во второй я неожиданно понял, что слово «банкрот» как раз из тех, про которые говорила княгиня. Это было слово страшное, редкое, оно как капкан. И нет в нем ничего красного, оно белое и холодное, как кусок рельса с зубами.
В общем, к нам пришел белый волк. Он стоял и выл за окном, и металась по бывшей Красной, а теперь Белой площади его тощая и длинная фигура, расписываясь языками метели. И было страшно, так что впервые с того времени, когда я был совсем маленький, не выдержав, я включил перед сном настольную лампу в изголовье.
Белый волк терзал мое воображению всю ночь. Я знал, что белые медведи гораздо опаснее и сильнее обычных наших мишек. Так и белый волк рисовался мне страшнее обычного. Величиной с дом, он вихрился, вздымая белым пушистым хвостом стога снега, выл, заглядывая в окно, и наутро я был совсем болен.
У меня был жар, который неприятно сочетался в моей голове со словом «жир». Я не люблю карусели из мыслей, отчего, наверное, разозлился и снова заснул.
Проснулся я от тишины во всем доме.
Изгнав наконец белого волка, но слабый ото сна, я побрел босиком искать кого-нибудь. Жар оставил меня, я не тлел больше, и полы мне казались холодными. Как-никак зима.
Повсюду было пусто, и, помня свой ночной страх, я и на кухне, и в других комнатах выглядывал в окна, опасаясь увидеть волка уже при дневном свете. Волка не было, и я выпил стакан молока.
Вдруг в гулкой пустоте огромной квартиры очень далеко, на краю света появился звук – это беседовали два человека, но кроме писка ничего разобрать было нельзя.
Голоса приблизились, я узнал папин голос. Он был быстрым, как ручей, и я даже засомневался в первый момент. Второй голос я тоже узнал сразу. В папином кабинете под попранным им красным знаменем сидел не кто иной, как самый настоящий белый волк, бывший парторг, а ныне граф. Волк в свиной шкуре.
Он сидел напротив папы, они смотрели друг другу в глаза, и только губы шевелились на их неподвижных, как лед, лицах. Мне казалось, что они пытались убить друг друга взглядом. Я встал рядом с дверью, но никто не обратил на меня внимания. Это была схватка.
– Кукиш тебе, – нанес удар папа.
– Ерунда, – холодно парировал граф. – Ты знаешь, что я, может быть, и уйду ни с чем. Но только сегодня. Потом я вернусь, и тебе будет не справиться.
– Я буду бороться, – папа наклонил голову и стал похож на быка. – На моей стороне справедливость.
– Конечно, – граф противно хихикнул. – Ты мо‐ жешь так думать. Сейчас, когда нас никто не слышит, я соглашусь с тобой, Владимир Ильич. Все правда, все. Я обвел тебя вокруг пальца, Владимир Ильич, я обманул тебя. Я использовал твое доверие, Владимир Ильич. Я силой забрал у тебя твое дело. А что касается справедливости, – Круассан повращал немного своим тонким носом, – вся справедливость в том, Владимир Ильич, что красные проиграли белым. И все ваши дурацкие комиссары в пыльных шлемах и сабельные атаки были ни к чему. И все ваши коммунисты, которые тысячами умирали в ваших же лагерях. И красный флаг над Берлином. Вся ваша борьба. Для блага людей во всем мире. Сейчас уже никому нет дела до вашей справедливости. Вы так радовались, раздавая все, что у вас было, что у вас самих ничего не осталось. Вы го‐ лодранцы.
– Красная идея не может умереть, – храбро ответил папа.
– Может, – граф заговорщицки подмигнул папе. – Каждая идея может умереть. И за всю историю люди чего только не придумывали, чтобы восторжествовала справедливость. Все эти декабристы и Робеспьеры. Не прижилось. Чучело старика Ленина пылится в мавзолее.
– Я буду бороться, – папа не сдавался.
– Глупо, – Серпов сверлил папу взглядом и ехидно улыбался. – Ты можешь даже умереть, как и другие так называемые борцы, – толку в этом как в печке, где погас огонь. Ты сгоришь, а печка все равно остынет. Знаешь почему?
Я замер.
– Потому, – произнес граф самым зловещим голосом, – что у каждого человека внутри вместо сердца кусок льда. Кусок белого льда. Человека интересует только он сам. И это ледяное сердце в конце концов остужает даже самую горячую кровь. Белое всегда побеждает красное.
– Ледяное сердце у буржуев и эксплуататоров, – папа выдвинул вперед нижнюю челюсть, но я сразу понял, что это вряд ли произведет впечатление на Круассана.
– Болтовня, – сказал парторг презрительно. – Я сам говорил это всю жизнь. Просто бессмысленные слова. Итак, что ты решил?
Я напрягся, как тетива индейского лука, потому что понял: все, что я слышал до этого, – присказка, сказка впереди. Большей беды, чем свалилась на папу прежде, представить было сложно, но оказывается, имелись в наличии варианты.
– Последний раз предлагаю, – снисходительно и самоуверенно произнес граф. – Ты, Владимир Ильич, прямо сегодня, сейчас, не привлекая лишнего к себе внимания, берешь и покидаешь эту квартиру. Не буду называть ее твоей, потому что она по праву моя. Мои предки жили в ней, когда твои еще в навозе ковырялись. А тебе пора в ссылку. Думать о судьбах трудового народа. Да и самому поработать. Хватить тебе, Владимир Ильич, командовать.
«Странно, – подумал я, – почему папа не убьет графа? Завод таким образом, может, и не вернешь, но самое время пронзить мозолистым штыком рыхлое чуждое тело».