Папа молчал, а парторг был явно, даже как-то слишком, жив для негодяя.
– Иди сюда, пионер, – позвал он, и я не сразу понял, что это мне. – Иди же, – спина графа выразительно и приказным образом дернулась. Я вошел в кабинет.
Самое странное, что стоило мне сделать шаг через порог, как я перестал управлять своим взгля‐ дом. Остальные тоже. Я с ненавистью сверлил графов затылок. Граф приклеился взглядом к папиному лицу. А папа, папа смотрел на меня. Я этого не видел, просто чувствовал теплоту, в которой жила надежда.
– Каков молодец, – похвалил Круассан, и меня передернуло, как затвор. Что, конечно, было странно – ведь я знал его с пеленок и, можно сказать, с тех пор и не любил. Но чтобы ненавидеть? С другой стороны, не ручку же ему целовать. Даже воображаемый, такой поцелуй вызвал у меня приступ дурноты.
– Давай спросим молодую поросль нашей страны, – обратился парторг к папе. – Что скажешь, пионер? Как поступить Владимиру Ильичу Ленину? – это он уже мне кинул.
– Я думаю, что он должен вас проткнуть. Потому что вы классовый враг.
– Ну конечно же классовый, – хихикнул товарищ Климент. – Непримиримый. Тебе даже и не снилось, какой классовый. Самый первоклассный. И поэтому, если понадобится, – я увидел, как у него на затылке зашевелились редкие волосы, – я твоего папу проткну с легкостью. А вот он меня – никогда не сможет.
– Почему это? – против воли спросил я. Против воли, потому что, чем спрашивать у врага, лучше косточкой подавиться.
– А потому, что твой отец неисправимый романтик, малыш, – брякнул товарищ Климент. – Твой отец, мой мальчик, круглый идиот, как и все, кто верит в возможность счастья сразу для всех. Стараться надо прежде всего для самого себя, а не устраивать счастье посторонних нищих. Счастье – имущество личное, им нельзя делиться. Так что помоги своему отцу, дай ему хороший совет. Сейчас он в моей власти, и я сделаю с вами все что захочу. Так что подумай прежде. Ты ведь не с коммунистом имеешь дело. – Граф тихо захихикал, и я увидел, как пух у него на затылке леденеет в белую и острую волчью шерсть.
– Папа, – сказал я и посмотрел на папу под его красным флагом и такой большой надеждой на счастье всех людей, даже нищих, – мы должны уйти. Чтобы спасти маму и Клару.
– Браво, пионер! – Круассан тоже отклеился от папы и подарил меня приятной улыбкой. – Своя шкура ближе к телу.
Было трудно жить, и я попробовал дышать.
Глава двадцать перваяКрасная шапочка
Если вы мне скажете, что всю жизнь мечтали жить в Северном Рухине, то я вам не поверю. Хотя, наверное, есть места и похуже. Это с какой стороны посмотреть.
Если смотреть со стороны Красной площади, то мы – наша семья – двигаемся теперь в сторону какого-то другого значимого ориентира. Так как от главной площади страны мы отдалились порядочно. Может быть, мы движемся в сторону Мурманска и Архангельска? Кольского полуострова? Может, в сторону Северного полюса? Из Северного Рухина, похоже, дорога только туда.
Следующая вещь, которая вас, возможно, заинтересует, – чего это я вдруг стал рассуждать о Северном Рухине. Так мы теперь здесь живем! Вся наша дружная компания, за исключением Клары, которая с нами наполовинку. Вторая обретается у Власика, который не бросил богатую невесту в тот момент, когда она стремительно обеднела. Молодец программист.
Также нужно упомянуть Дуню, у которой оказалось свое жилье, о чем я прежде не думал вовсе. Для человека, который родился в двенадцатикомнатной квартире, такие мысли были неестественными. Очевидным для меня было, что наша помощница должна жить в комнате при кухне. Словом, Дуня, конечно, продолжала бы жить с нами, но стало негде. Мы оказались в жилище, где была веранда, она же кухня, и две комнатки, в которых в дореволюционное время мог бы жить со всей семьей холодный сапожник, болеющий туберкулезом и пьющий водку.
Почему сапожник холодный, а, например, не теплый, я не знаю, и папа тоже не знает. Но уверяет, что было такое выражение. Так что пришлось додумывать самому, и я вообразил, что сапожник все время мерз, отчего, собственно, болел и пил водку для согрева.
В нашем новом жилище есть место, где совершенно не холодно. Тот, кто построил этот деревянный дом, видно, был большой выдумщик и хозяйственный к тому же. Он построил дом так, что через одну из комнат проходит отопительная магистраль. С нее сняли изоляцию, и можно сказать, что в нашей лачуге имеется гигантского размера радиатор. Жить в этой комнате невозможно.
Граф Круассан – из мести, вероятно, – лишил нас всего, включая настенные алые звезды, портрет Ленина и тысячи маминых фарфоровых фигурок. Оно и к лучшему, потому что в новом жилье найти для них место было бы крайне затруднительно. Правда, у нас теперь есть сарай и два плодовых дерева на участке. Папа утверждает, что это слива, но сейчас зима, плодов на ветвях нет, нет и полной ясности с папиным утверждением.
Признаться, ясности нет и с перспективами нашей дальнейшей жизни. Папа ищет работу слесаря или токаря, но с этим сложно: ему отвечают, что он так давно не работал, что, вероятнее всего, полностью потерял квалификацию. Мама, конечно, могла бы продавать мороженое, но от пережитых волнений она все время болеет, тем более что наша хижина как нельзя лучше устроена, чтобы заполучить простуду. В ней или марокканская жара, или ледяные сквозняки.
Клара, как я уже сказал, бывает у нас наскоками и продолжает учебу в университете. Она единственная, кто сохранил свой статус. Вы спросите: а как же я? Отвечу искренне и прямо, по-пионерски. Жизнь моя повернулась не к лучшему. В прежнюю гимназию мне теперь стало далеко и не по карману, так что хожу в обычную школу неподалеку. Где, конечно, тоже люди, но все-таки страшновато.
Я пошел работать. Даже написав эту фразу и даже прочитав ее пятнадцать раз, до конца поверить в этот факт я не могу. А это факт упрямый, как зима. Которая навалила горы и овраги снега, и для того, чтобы добраться до работы, мне неплохо было бы разжиться лыжами, но на них я пока не заработал.
В целом то место, где мы сейчас живем, даже и на город не очень похоже. Деревянные заборы, дым из труб, одноэтажные, с облупленной краской домики. Собаки брешут. И этот отвратительный сон никак не заканчивается.
Про работу. Меня взяли убирать посуду в некое кафе, которых много по всей Москве. Так много, что даже в нашем захолустье тоже открыли филиал.
Работа несложная. Мне нравится, что деньги платят каждый день, так что зарплата течет постоянным ручейком. Как результат, у нас в доме теперь горячая еда, и это прекрасно. Не нравятся мне в моей работе две вещи. Во-первых, я работаю с середины дня до позднего вечера, так что домой приходится пробираться не только по сугробам, но еще и в кромешной темноте. Второе, и, как ни странно, самое главное, – это униформа, которую я вынужден на работе надевать.
Форма эта вся красная. Так что на мне красная рубашка, красный фартук и, что самое унизительное, – шапка красного цвета, по форме напоминающая урезанный поварской колпак. «Что же в этом плохого?» – спросите вы. Отвечаю: я сам себе в этом наряде кажусь похожим на персонажа из «Трех мушкетеров».
Все из-за красного цвета. В книжке про мушкетеров его много: и кровь, и анжуйское, и красная мантия кардинала, и трактир «Красная голубятня». А поварской колпак на голове намекает на то, что я трактирщик, даже скорее поваренок, а совсем не мушкетер. Клоун вместо героя.
Вам может показаться странным, что я болтаю о всяких пустяках, вместо того чтобы описывать, какие чувства я испытываю от того, что моя жизнь и жизнь моей семьи оказались разрушены. Чего это, спрашивается, я бодрюсь?
Все просто. Перемены оказались такими грозными и жуткими, что я онемел как будто. Меня словно заморозили, но по непонятной причине я продолжаю двигаться, говорить, есть и даже шутить. Наверное, так чувствует себя голова, когда ее только что отрубили.
Дальше еще несколько описаний, чтобы вы почувствовали себя на моем месте, хотя именно этого я вам совсем не желаю.
Для начала удивительная новость: в мире, полном хищников, есть хорошие люди. Которые пришли к нам на помощь совершенно неожиданно.
На то, чтобы покинуть дом родной, времени нам граф выделил сущую малость – он издевался и торопил.
– Вот, – говорил Серпов-Круассан, – вот так же большевики выкидывали из домов наших графьев и баронов. Прямо на мороз и в неизвестность. Пришла пора исторического реванша. Пора и коммунистам почувствовать на себе несправедливость и тяготы, – граф получал большое удовольствие, глядя, как мы корячимся.
Мамины фарфоровые щеки потрескались, когда она поняла, что происходит. Теперь она могла только сидеть согнувшись, и я подумал, что, вероятно, она надломилась, будучи статуэткой.
Папа метался, как раненый зверь, но толку от этого было ровно никакого. Нам нужно было куда-то переехать, но было непонятно куда. В этот самый момент на пороге возникли люди, которых я не знал. В общем, произошло чудо.
Вы будете смеяться, но это оказался поп из той церкви, куда ходила княгиня. Откуда он узнал о нашей катастрофе? За суетой мне так и не удалось поговорить с ним.
С попом явились его помощники, уж не знаю, как они там в церкви называются. Как с неба свалились рабочие Петров и Иванов. Вся эта компания моментально сложила наши пожитки в мешки и коробки, и, не успев опомниться, мы оказались в избушке, которую я уже описал.
– Жилье хоть и неудобное, но на первое время сгодится, – сказал поп и исчез вместе с помощниками, а с ними и Петров с Ивановым. Которые выступили в этой истории просто загадочными ангелами, молчаливыми и прекрасными.
Так что можете меня резать и пытать, но кому принадлежит наше пристанище, я не знаю и не знаю, что означает это самое «первое время».
Эмоции улеглись, движения стали пунктирными, все стало коротким как вздох, каждая секунда. За этим очень коротким первым временем зияла голая и наглая, как ловушка, неизвестность.