– А я не знаю, что потом будет, – простодушно ответил поп, не особенно отвлекаясь от студня. – Зачем спешить?
Я проглотил кусок и решил, что для начала скажу спасибо ему и всем остальным. Их я знаю, а с богом пока не знаком. Надеюсь, он на меня не обидится.
– Если что, то можно попробовать его переформатировать и перезагрузить, – по-своему помог в вопросе с богом Власик.
Дальше все стали уже шуметь не только радостно, но и дружно, так что столовая под завязку наполнилась звуками.
Снова были Штраус и танцы. Каково же было мое удивление, когда папа прошелся с княгиней в туре вальса. Это было так поразительно, что рабочий Иванов от избытка чувств налил себе полный стакан водки, но рабочий Петров остановил друга и стал аплодировать, что было совершенно уместно, и все присоединились к нему.
Тогда рабочий Иванов не растерялся и стал показывать фокусы, что было тоже удивительно и очень смешно, потому что ни один фокус у него не получился, за что все были ему благодарны и хохотали как угорелые. Я тоже хохотал и чуть было не погиб, потому что пища перекрыла мне поступление воздуха.
Мама тоже прошлась в туре вальса, так же как и все остальные, кто умел проходить в этом самом туре. Среди не умеющих, естественно, оказались Власик с Кларой вместе со своими друзьями и подругами. Княгиня сказала, что если у них будет желание, то она всех научит, и, к очередному моему большому удивлению, Власик и другие нечесаные программисты тут же согласились. Что уж говорить о студентках.
В общем, свет не видывал такого замечательного праздника и таких веселых людей.
Окончательное окончание последней главы
Княгиня подошла ко мне, когда я уже не мог есть и почти не мог смеяться.
– Пойдем, – сказала она просто. – Нам нужно завершить сегодня одно дело, – Зинаида Андреевна сделала знак рукой, и папа, тоже бросив танцы, зашагал к нам.
Встретились мы у закрытой двери в его кабинет. Странно, что папа даже не заглянул туда. Может быть, он, как и я, чувствовал себя немного в гостях, не в своей, так сказать, тарелке, а в чужой.
Княгиня Трегубова повернула ручку, мы зашли в темноту, вспыхнул свет, и я не поверил глазам своим. Под червонным коммунистическим стягом, за папиным столом и в папином кресле сидел верный папин соратник граф Климент Серпов. Лицо соратника выражало такую форму безразличия, что его можно было спутать с какой-нибудь другой частью тела.
– Сейчас я все объясню, – ответила на наш безмолвный вопрос Зинаида Андреевна. – Прошу садиться.
– Уж пожалуйста, – проронил товарищ Климент недовольно. – Вы убедили меня пустить этих, – он резанул по нам взглядом, – людей в мою квартиру, сказав, что у вас есть какие-то очень важные сведения.
– Да, – остановила его княгиня, – еще я сказала, что вы можете потерять все, если не согласитесь сделать, как я велю.
– Ну так говорите быстрее, в чем дело, и пусть все выметаются отсюда сейчас же, – грубо сказал граф.
– Не спешите, – княгиня разговаривала строго, – я повторяю еще раз – вы можете потерять все.
Парторг надулся, но спорить не стал. Зинаида Андреевна умела окоротить даже такого бандита.
– Итак, господа, – начала она. – Вся эта история началась во время русской революции в 1917 году. Ее героиню звали так же, как и меня, – Зинаида, Зиночка. Она была из хорошей семьи, и вот в это не самое удачное время она влюбилась.
Граф было фыркнул, но княгиня сурово посмотрела на него, и он замолк.
– Ее избранником стал молодой человек тоже из хорошей дворянской семьи со значительным состоянием. Им, в частности, принадлежал завод здесь, в Москве. Однако все рушилось, нужно было бежать, и надо же было так случиться, что Зиночка разминулась во всей этой неразберихе не только со своим возлюбленным, но и со своей семьей. Это была трагическая случайность, они должны были уехать без нее. Если бы промедлили, их бы убили, конечно.
– Кто? – не выдержал я.
– Солдаты, матросы, тогда было много людей с оружием. Так Зиночка осталась одна, без поддержки, а кроме того, в положении – она носила под сердцем ребенка.
Я представил себе зиму семнадцатого года. Я увидел снег и красных солдат со штыками. Я попытался представить себе, что одни люди убивали других, безоружных, и не смог это представить.
– В стране моментально началась разруха, – продолжила Зинаида Андреевна, – кончилась еда и нечем было топить печи. Словом, Зиночка или уж, во всяком случае, ее мальчик должны были погибнуть, но вмешалось провидение и произошло чудо. Она встретила на улице сына кузнеца из своего подмосковного имения. Он вырос, пошел на германскую войну, за храбрость был произведен в прапорщики и награжден Георгиевским крестом. А когда фронт развалился, оказался в Петрограде, где слушал Ленина, который выступал с балкона дома балерины Кшесинской, и уверовал в революцию.
– Все это очень интересно, – товарищ Климент демонстративно зевнул. – И очень скучно. Скуки намного больше. При чем здесь я? Предупреждаю, если вы пришли морочить мне голову, я не буду вызывать полицию. Я вызову охрану. Личную, мою. Она вас всех поколотит.
Княгиня продолжала так, словно граф предлагал монпансье, а не грубил как кочегар.
– Словом, они поженились, и после первого мальчика через год у них родился второй.
– Тили-тили-тесто, – глупо сказал парторг. – Не вижу связи.
– Это очень просто, – Зинаида Андреевна поправила брошь на блузке. – Сводные братья выросли, оба воевали, но во время Второй мировой не погибли. Они, их жены, обе семьи, попали в авиакатастрофу в совсем мирное время. Это было ужасное совпадение. Хотя, наверное, так было лучше, чем гибель на каторжных работах.
Я подумал, что слово «каторжный» ассоциируется у меня с белым морозом. Когда от холода светло и трескаются деревья.
– Мужа Зиночки репрессировали еще в тридцать седьмом. А вот ей повезло: во время командировки в Париж – она была специалистом по французской словесности – ей встретился прежний возлюбленный и буквально силой не пустил ее назад. Я не помню всех деталей, – княгиня Трегубова задумалась на секунду. – По-моему, он ее даже закрыл на ключ. И в результате правильно сделал. Иначе бы ее ждала судьба мужа.
– Повторяю – какая скука, – граф потянулся, как мальчишка. – Значит, он ее спас. Она обрадовалась?
– Она его прокляла, – ответила княгиня. – И они расстались, чтобы никогда не видеться.
– К делу, – Климент Серпов поднялся и навис над старой княгиней. – Вы намекаете на то…
– Да, – прервала его Зинаида Андреевна. – У одного из братьев был сын. Который выжил после крушения самолета.
– Не может быть! – Круассанов комически выпучил глаза и стал выглядеть еще более отвратительно. – Вот так новость! – Серпов всплеснул руками, призывая зрителей смеяться, но смешно нам не было. – Так-так-так, – зататакал граф, – и где же этот чудесный мальчик? Вуаля, – парторг раскланялся. – Он перед вами. Именно поэтому, – граф сменил тон на издевательский, – я и претендую на завод, который принадлежал до вашей революции моим дорогим и незабвенным родственникам. А теперь выметайтесь! Не знаю, зачем я на вас трачу время. Хотя вы и улучшили мое настроение. Ток-ток-ток, – затотокал он довольно.
– Это не конец истории, – Зинаида Андреевна тоже заулыбалась, и будь я на месте графа, тотчас бы насторожился.
Но он был очень легкомыслен и не прозорлив. Ведь даже я стал пусть смутно, но догадываться, что…
– У второго брата тоже был сын? – спросил я.
– Браво, мон анж, – княгиня Трегубова требовательно посмотрела на товарища Климента. – Неужели вы до сих пор не поняли? Ведь второй ребенок, к счастью, тоже выжил. Так бывает, что провидение во время катастрофы спасает самых беспомощных.
– Что? – рухнул тот в папино кресло. – Чего я не понял? Какой ребенок? – в его голосе еще была угроза, но уже угроза с трещиной.
– Ваш брат, – произнесла княгиня, и у меня зачесалось в горле и стало жутко и сладко одновременно. Я как будто летел в воду и, изнемогая от страха, восторгался. В темный омут головой.
– Он перед вами, – княгиня повернулась к папе, который сидел ни жив ни мертв, так мне показалось. – Ваш двоюродный брат. С которым вы, будучи еще совсем маленькими, оказались в детском доме.
– Мой брат? – парторгово лицо выражало одновременно недоверие и какую-то грустную ненависть. – Враки, – не подобрал он лучшего слова.
– Не может быть, – наконец и папа решил принять участие.
За стеной раздался взрыв хохота. Вероятно, там у рабочего Иванова не получился очередной фокус.
– Ничего из ваших фокусов не выйдет, – Климент-Клеман снова поднялся грозно. – Плевать я хотел на ваши угрозы и на родственников, которых вы мне приписываете и навязываете.
– Потрудитесь выражаться как положено, – не испугалась княгиня. – Я не угрожаю вам, а всего лишь проясняю положение дел.
«Мама дорогая, – думал я, глядя на парторга. – Если все это правда, значит, это вот мой дядя?! Хорошо, пусть не родной, но… честное слово, я выбрал бы что-нибудь получше». Я с тоской подумал, сколько на земле есть других людей. Попытался найти в нем хоть какое-нибудь сходство с папой. Но нет и нет, слон свинье не товарищ.
– Да поймите же, – разъярился граф, – пусть даже он мне и брат, хотя у вас нет никаких доказательств. Что с того?! – Товарищ Климент так раскраснелся, что я с надеждой подумал, что его сейчас хватит удар и все счастливо закончится. – Хватит! – заорал он. – Уходите немедленно!
– Сейчас, – по-прежнему спокойно сказала Зинаида Андреевна. – Осталось совсем чуть-чуть. Могу я видеть бумагу, где сказано, что вы наследник владельцев завода?
– Что? Да пожалуйста! – видно, что граф Клеман был готов на что угодно, лишь бы мы действительно ушли прямо сейчас. – Вот! – он выдернул из ящика папиного стола белую бумагу с красной печатью. – Вот! – рявкнул бывший папин единомышленник, а теперь нежданный родственник. – Вот! Красным по белому здесь все написано!