Княгиня встала, взяла бумагу и внимательно прочла ее.
– Юридически все оформлено правильно, – наконец сказала она. – Все указано верно. Значит, никаких вопросов и быть не может.
– Конечно, – устало кивнул парторг. – Проваливайте. Какие вопросы.
– Кроме одного, – Зинаида Андреевна положила бумагу на стол. – Вы уверены, что граф Серпов, ставший во Франции Круассаном, это ваш предок?
Серпов выразительно покрутил пальцем у виска.
– Конечно уверен, – хмыкнул Серпов. – Потому что я – Серпов.
– Конечно, – согласилась княгиня. – Но откуда вы знаете, что вы Серпов?
– У меня есть документы из детского дома, – граф прямо смеялся над княгиней.
– Конечно, – снова согласилась она. – Но почему вы думаете, что в этих документах правда?
Все было страшно захватывающе, тем более что я перестал что-либо понимать и смотрел на происходящее как на экран в кино, ожидая развязки.
Она наступила.
В красивых позах товарищ Климент и княгиня Трегубова стояли друг напротив друга. Веселый звон бокалов из столовой только подчеркивал драматизм происходящего. Мы с папой были зрителями и одновременно участниками. Такое положение дел заставляло внутренне трепетать.
– У меня есть документы, – сказала Зинаида Андреевна, – доказывающие, что в детском доме бумаги двух братьев были перепутаны. И графа от потомка кузнеца отличает только одна примета.
Граф Климент побагровел, потом побледнел, а потом зашипел. Не как Власик, но как веерообразная гадюка.
– Врете вы все, ваше благородие, – вырвалось из него несуразное. – Сочиняете.
– Нет, – княгиня Трегубова смотрела прямо в глаза Круассану, так что он даже изгибался немного. – Не сочиняю. Зиночка бежала из Франции от немцев и оказалась в Касабланке. Наша семья приютила ее, и она была моей няней. А потом и подругой. Перед смертью она рассказала мне все.
– Так, – прошипел парторг, – значит, кроме вас, никто этой приметы не знает?
Конечно, мне нужно было вскочить и остановить княгиню. Слишком она рисковала – это было так очевидно. Серпов кинулся за ней вокруг стола, растопырив руки, его намерения были ясны… как и то, что у него помутилось сознание. Убийство на глазах двух свидетелей – что может быть безрассуднее и глупее?
Я смотрел на происходящее, открыв рот, когда в схватку вступил, а точнее, вбежал, ворвался мой папа, рыцарь герба Красного Слона. Он напрыгнул на графа герба Белой Свиньи, и завязалась жестокая битва.
Они с остервенением мутузили друг друга, княгиня, которая так и не сдвинулась ни на сантиметр, смотрела на поединщиков с холодным неодобрением. Я в своем углу волновался и прыгал, как потерявшая покой обезьяна.
Наконец папе удалось заехать парторгу в ухо как следует. Тот отлетел, врезался в стену и сполз на пол, после чего его накрыло свалившимся со стены красным знаменем имени счастья всех людей на свете.
– Хватит, – остановила дуэль Зинаида Андреевна. – Вы же не гимназисты. Тем более что у меня для вас предложение. Которое всех устроит.
Круассанов поднял красный полог и выглянул оттуда злобно. Папа был тоже больше нацелен на потасовку.
– Итак, – княгиня Трегубова требовательно и холодно посмотрела на папу с графом. – Я никому и никогда не покажу тех документов, о которых только что сообщила. Но при одном условии: завод останется в вашем общем пользовании. Это будет справедливо. Думаю, именно этого хотела бы Зиночка. Согласны?
– А если эта примета у меня? Как она, кстати, выглядит? – коварно спросил из-под красного знамени белый граф Круассан.
– А если не у вас? – Зинаида Андреевна не поддалась на его примитивную хитрость. – Хотите рискнуть? Воля ваша.
– Не хочу, – пробурчал товарищ Климент, поднимаясь медленно и неуклюже, как шкаф.
– И, конечно, вы теперь же покинете этот дом. Потом вы сможете приходить сюда. Когда помиритесь. Вы ведь братья. А значит, вам не суждено расстаться. Вас будут ждать, когда вы поймете это.
– Он там всех напугает, – папа мотнул головой в сторону бездумно веселящейся столовой.
– Надо его замаскировать, – предложил я.
И все прошло довольно гладко. Хотя некоторые все же успели испугаться. Ведь на выход из папиного кабинета прошла фигура с головой, закутанной в революционное знамя. И такую фигуру можно было принять за призрак. Например, за призрак коммунизма – Ленин с портрета посмотрел на него одобрительно.
Ну вот, собственно, и все. В смысле – конец истории. Хотя сейчас я, конечно, уже умный и знаю, что жизнь может повернуться неожиданным боком за самое короткое время. Я немного поговорил об этом с княгиней, когда она зашла ко мне в комнату перед сном. Гости уже разошлись, и квартира остывала после того, как ее искренне и радостно взбудоражили.
– Я хочу показать тебе кое-что, – сказала Зинаида Андреевна, присаживаясь на стул. – Смотри.
Она поставила на тумбочку фотографию в рамке. Старую фотографию в облупившейся рамке. На фото была молодая женщина, которая мне сразу кого-то ужасно напомнила. Кого же, кого? Девочку-старушку из белой метели, за которой охотился белый волк, вот кого!
– Кто это? – спросил я, зная ответ.
– Это твоя прабабушка, – просто ответила княгиня.
– Она очень похожа на одну мою знакомую, – не нашел я лучшего определения.
– Может быть, – улыбнулась Зинаида Андреевна, – я, например, нахожу, что твоя старшая сестра тоже очень на нее похожа.
– Что же, – удивился я, – значит, все правда?
– Ну конечно, – княгиня Трегубова удивилась в свою очередь. – Все, что я рассказала, – чистая правда. За одним крошечным исключением.
– Никакой приметы нету? Нет родимого пятна в форме двуглавого орла или красной звезды?
– Ты поразительно догадлив, мон ами, – похвалила меня Зинаида Андреевна. – Сознаюсь, про примету я все выдумала. Как говорят англичане – это был блеф.
Княгиня ушла, оставив фотографию, а я засыпал, поглядывая на нее. Иногда мне казалось, что прабабушка улыбалась мне из тех страшных и далеких времен, в которых она жила. Иногда превращалась в девочку то в красной, то в белой шапочке, и я с удовольствием думал, что завтра всей семьей, включая Власика и Дуню, мы улетаем в Касабланку, где прабабушка жила когда-то.
Там, скрестив ножки, мы будем сидеть у больших окон и смотреть на розовый восход над океаном. И чувствовать, как переворачивается новая страница нашей жизни.
Мои, то есть Вити Молоткова объяснения слов, имен и названий для мальчиков и девочек, в тайных и явных пионерах не состоящих
Седьмое ноября – то же самое, что раньше 25 октября – день, когда случилась революция 1917 года, но по календарю, который был в России до нее, до революции. Календарь съехал вперед на тринадцать дней, но революцию все равно оставили октябрьской. «Красным днем календаря» этот день назвал поэт Самуил Маршак в одном стихотворении, потому что красным в календаре отмечали праздничные и выходные дни. А заодно он так обозначил красную, то есть революционную сущность этого праздника.
Красный – то есть новый, коммунистический. Так после революции стали называть фабрики, заводы, города и всё на свете. Например, «Красный пищевик» – это просто кондитерская фабрика. Красными называли и людей, которым революция понравилась. Например, красных командиров.
Товарищ – революционная замена обращения «господин», так как после революции господа исчезли и остались только товарищи.
Октябрьская революция – она же Великая Октябрьская социалистическая революция. Почему Великая – это понятно, потому что в результате изменился весь мир. Почему социалистическая – не очень. Построить-то хотели коммунизм, но получился социализм, такая промежуточная станция между старым миром и новым.
Коммунизм – общественный строй, при котором, как ожидалось, деньги исчезнут и работать нужно будет только в короткое, свободное от отдыха время.
Красная звезда, серп и молот – коммунистические символы. Красная пятиконечная звезда символизировала единство пролетариата на пяти континентах, а серп и молот – единство рабочих и крестьян.
Парторг – «партийный организатор», то есть тот, кто организует коммунистов. Конечно, не в том смысле, чтобы они не разбредались, а чтобы думали правильно.
Ленин, Владимир Ильич – человек, который, как считалось, разбирался в коммунизме лучше всех и мечтал, чтобы коммунизм победил во всем мире, причем под его руководством. А для начала возглавил Октябрьскую революцию.
Оппортунист – ругательное слово для обозначения коммуниста, который думает о себе больше чем нужно. Например, нужно революцию совершать, а он не идет. Потому что ему, видите ли, срочно сырников захотелось. Или в кино.
Вступить в коммунистическую партию – стать коммунистом официально. Для этого нужно было сдать экзамен и найти других коммунистов, которые сказали бы, что ты годишься. Предполагалось, что все коммунисты очень хорошие люди, самые лучшие. Хотя, конечно, это было не так. Ведь даже не все учителя умные.
СССР – Союз Советских Социалистических Республик. Здесь та же история, как с Октябрьской революцией. Это такие республики, в которых хотели построить коммунизм, но дальше социализма не продвинулись.
Интернационалист – человек, выступающий за дружбу между народами. Интернационалисту полагалось считать, что все народы братские, особенно те, что победнее.
Пролетариат – это люди у которых ничего нет, кроме умения что-нибудь делать. К пролетариям могут относится и писатели, и рабочие у станка, но рабочие все же больше.
Белогвардейцы, белые – люди, которым революция не понравилась и которые хотели, чтобы было как раньше. Поэтому они воевали с красными, но проиграли.
Чуждый элемент – человек с неудачным происхождением. После революции единственно правильным стало считаться рабочее или крестьянское происхождение. Если у человека папа был, к примеру, барон или мама – дочь генерала, то его даже никуда не брали на работу.
Угнетенные – после революции появилась новая терминология, когда самыми лучшими людьми считались пролетарии, потому что у них ничего не было. Все остальные, у кого что-нибудь было, считались угнетателями пролетариата.