ь, признаете ли вы сказуемое «наука» или нет К чему волнения. Теология тоже никакая не наука, во всяком случае, единственная, представитель которой — а это историки не позволяют себе сказать — не имеет никакого представления об объекте исследования, и однако же они располагают сравнительно большим числом кафедр, чем все другие. По меньшей мере в нашей стране семидесятых годов XX столетия в Варцбурге на 1149 студентов хозяйственно- и социально-научных факультетов приходилось 10 кафедр, на 238 теологов — 16! Более того, в Бамберге свободное государство Бавария, руководимое тогда христианскими социалистами, финансировало 11 профессур для 30 студентов — теологов! Для 30 будущих божьих ученых, если они вопреки всему не «отбились», по-прежнему больше профессоров, чем для 1149 студентов менее заказываемого по ту сторону научного направления.
Я не могу изучать историю (уже этот пример, капелька в море несправедливости, должен сделать это понятным) sine ire et studio. Это противно моему чувству справедливости, моему состраданию тоже. Кто не враг многих людей, тот враг всех. И кто рассматривает и даже пишет историю без ненависти и доброжелательства, не уподобляется ли тому, кто видит удушенных, сожженных, обреченных на смерть жертв грандиозного пожара и безучастно это регистрирует? Историки, цепляющиеся за «чистые» ценностные мерки, за «чистую» науку, нечестны. Они обманывают других или самих себя, да, они, так как нет худшего преступления как равнодушие, преступны Быть равнодушным значит непрерывно убивать.
Это звучит непривычно, жестко, однако вытекает из двойного значения нашего понимания истории, которое обозначает как происшедшее, так и его изображение — res gestae и rerum gestarum memoriae.[37] Историография не только описание истории, но всегда также история, часть ее, причем она не только всегда каким-то образом отражает, но и воздействует, не просто описывает, но и делает Главное в том, чтобы эта рефлексия стала действием, чтобы она повлияла, скорректировала мысли и дела людей, их вождей и совратителей, может быть, в решающей степени, чтобы вся историография тем самым имела «тройственный аспект» «Они рассказывают, есть и воздействует история» (Беманн)
Историки никогда не были низкого мнения о себе. Оно возрастало в течение лет и никогда не было столь выкормлено, как вчера и сегодня — вопреки всем дефицитам теории, методологическим сомнениям, сомнениям в себе, самообвинениям и всем соперничающим направлениям в историографии, не говоря уж об атаках извне «Место реализованно — прошедшей истории в голове историка. Что сможет сохраниться там от реальной истории, является ее содержанием» (Юнкер, Райсингер). Однако многие историографы именно XX столетия выглядят словно действующие лица истории, что Эдвард Халлер Карр осуждает «История то, что делает историк».
Это лишь часть правды Важнее и — правило, что история делает за и против человека, как меньшинство правит для меньшинства и против большинства, против терпящих, страдающих масс, правило, что политическая история покоится на власти, насилии, преступлении, правило, к сожалению, то, что большинство историков все еще не называют это поименно, более того, гордятся — по-прежнему владыкам и духу времени в угоду Правило тем самым в том, что историография политику не улучшает, но «обычно от нее портится» (Ранке) — а ту самое снова портит. Так как хотя политику можно было бы делать ради (массы) людей, но обычно она делается против, так и история обычно пишется против них Речь идет у нас, однако, говоря словами Вольтера, о судьбе людей, а не о революции тронов Всякий историограф должен был бы сказать «homo sum», однако большинство описывает битвы. Так продолжается еще долго после Вольтера, имеются часто grosso modo[38] и сегодня. И, по крайней мере, принципиально верно настаивает положение Иоанна Хризостомоса «Кто хвалит грех, тот намного хуже того, кто ему предается», в таком случае каждый, кто хвалит исторические преступления и преступников, также хуже, чем те сами.
Встает вопрос, что такое преступление? Кто преступник?
Я не буду заниматься уголовным кодексом, ибо каждый такой кодекс, так сказать, общественно консервирован, выражение идеологии истеблишмента, так как он написан под влиянием господствующего меньшинства и поэтому направлен против подчиненного большинства. Я исхожу из communis opinio,[39] впрочем, из правовой науки тоже, что убийца тот, кто намеренно убил другого человека, в особенности если он исходил из «низких» мотивов, например чтобы его ограбить или занять его место Тут для юстиции существует большая разница, убили одною или миллионы, лишь то (первое) считается криминальным, большая разница также, были ли миллионы убиты или миллионы украдены — лишь это юстициабельно Для меня такая «справедливость» не заслуживает своего имени.
Но столь же ясно массовое сознание верит, что знает, кто преступник, и так же ясно, кто герой. А кто, кроме государства и церкви, мог внести сюда вклад, как не сама историография? В течение преобладающей части времени традиция первоисточников льстит угнетающим и игнорирует угнетенные слои, представляет, большей частью блестяще, актеров истории, маленькие деспотические банды тех, кто ее делал, и редко или никогда горбы тех, кто их терпел. Но тем самым историография, особенно в последние столетия, воздействовала буквально катастрофически. В начале 1984 г Михаэль Науманн в своей работе «Структурное изменение героизма» показал, что со времен абсолютизма политическая власть, общественные институты, история и национальная тождественность, так сказать, наглядно «объединились и олицетворились», что толпа тоже приняла поступки таких героев, как «жизненно представительных», как «достойных подражания», и «что под этими людьми сами историки всегда подразумевали героев».
Героизм, политический героизм, но всегда намного меньше доброй воли к собственной гибели, чем злой — к погибели других. И почему Жан Поль назвал историю не только самым истинным романом, который он когда-либо читал, но и самым прекрасным, останется, пожалуй навсегда тайной Равно как, почему Гете «в своем известнейшем изречении» (Майнеке) восславил как лучшее, что мы имеем от истории, исключительно энтузиазм, который она возбуждает. История духа, может быть, история искусства — наверняка. Но политика? Мерзкая песня?
Как и всегда, Томас Карлейль, «наместник Гете в Англии», представил в 1840 г. в программно озаглавленной книге «Heroes and Неrо Worship»[40] мировую историю как историю великих людей сила равна праву. И подавляющее большинство профессиональных историков, которые, собственно, должны называться государственными историками, обычно и являются государственными чиновниками, видели и видят ее не иначе, видят много всяких «великих» мужей, богато одаренных для греха, как и для благодати, — как восторгается Трейчке, саксонский генеральский сын.
Даже столь сокрушительная голова как Гегель мыслит по-другому. Не удивительно для духа, который, с одной стороны, мнит себя обладателем абсолютной истины (которая противоречит собственной системе развития), счи тает себя верующим «лютеранским христианином», а мировую историю в своей философии истории осуществлением Божественного Откровения, с другой стороны, как решительный защитник в высшей степени нетерпимой государственной власти ведет борьбу против всего, стоящего особняком, отклоняющегося, — как, при случае, против «безумия еврейской нации», «этой с другими несовместимой нации», но также ненавидит еще и все протестующее и слабое, «гангренозные конечности», «разложение ближней жизни», при этом он не одобряет никакой спешки «с лавандной водой», «никаких мягких контрольных испытаний», напротив, снова и снова превозносится сила, «насильственнейшее действие», и сам рекомендует государству утверждаться «силой», так как «тогда человек подчинится». И «пошлая толпа немецкого народа должна быть собрана в массу силой покорения», должна быть «принуждена рассматривать себя принадлежащей Германии» «Так благодаря возвышенной силе великих людей были основаны все государства» Соответственно для Гегеля мир, рафинированная идея Канта о вечном мире — кошмар, «если дело затянется, разложение человечества», более того, «смерть». Напротив, война имеет «огромное значение», благодаря ей «сохраняется нравственное здоровье народов подобно тому, как движение ветра предохраняет озеро от загнивания» О «военном сословии» Гегель говорит коротко и ясно, что «его долг приносить себя в жертву». Однако «самопожертвование» — гораздо точнее назвать это «отчуждением» — «всеобщая обязанность» и «для индивидуалитета государства», вообще послушание, как уже для Августина, начало всех мудростей — фактически (особенно, что касается этого) часто лишь начало «героической» смерти «Подлинная храбрость образованных (!) народов это готовность к самопожертвованию на службе государству». И так как государства взаимно признают друг друга даже в войне, даже «в войне сама война определена как нечто долженствующее быть преходящим» и «содержится возможность мира», то Гегель даже делает вывод «Поэтому войны новейшего времени ведутся гуманно, и люди, — впрочем, типично христиански, прямо-таки в духе фронтового священника сказано, — не испытывают ненависти по отношению друг к другу». Если бы Гегель уже знал возможности атомной, бактериологической и химической войны, он бы уж предусмотрел наверняка лучшие доказательства Все ведь вовремя посылает Бог «Человечеству потребовался порох, и он скоро появился» Человечеству потребовался Гегель, и он вскоре появился. Человечеству потребовались человеческие войны, и они уже пришли. Нет ничего лучше бесстрашного мыслителя, который потому-то пишет напрямик об актерах истории что они сделали, действительно сделали, было-де «их славой О таком герое нельзя было бы сказать ничего худшего, чем то, что он был невиновен в своих поступках. Это чес