зны». Он приказывает обращать внимание на то, чтобы «проявляли всяческую заботливость», чтобы существующие церкви реставрировали, делали больше или строили новые «Что необходимо для этого, ты должен сам, а через твое посредство и остальной епископат потребовать от главнокомандующего или провинциального наместника».
Но все эти церкви, — в Риме базилика Петра и многие другие, в Иерусалиме церковь Гроба Господня, та, которая освящена в присутствии Константина и по помпе должна была превзойти все церкви мира, в Вифлееме церковь Рождества, в Константинополе церкви, посвященные апостолам и миру (Ирине), «Большая церковь» в Антиохии, церкви в Тире, Никомедии, — все эти церкви, сооруженные «с богатой и действительно императорской пышностью», украшенные «очень многими, неописуемо прекрасными дарами из золота, серебра, драгоценных камней», требовали гигантских сумм. И тем больше, когда владыка требовал возводить их «лишь из богатых и благородных материалов», «в расточительной щедрости не обращая внимания на стоимость». И тем более, когда другие члены его дома вступали буквально в соревнование с ним в строительстве церквей, — особенно его мать Елена. Придворный историк Евсевий не устает превозносить почти неисчерпаемый рог изобилия императорских даров. «Однако посмотрим, как церкви вновь поднялись с земли на неизмеримую высоту и стали намного прекраснее, чем разрушенные», «как если бы безумие многобожия уже было устранено». Разумеется, при том в течение всего IV-го столетия еще не было ни христианского художественного стиля, ни также стилевых форм, предпочитаемых только христианами.
Но к чему вообще чудовищные, сильно изнуряющие народ затраты на монументальные церковные постройки? Расходы, которые на исходе Античности превзошел, пожалуй, император Юстиниан? Здесь имеется лишь один подходящий ответ Константин этим показывал, «где он искал опору своей империи» (Деррье).
Но зто было не все.
Евсевий сам непрерывно сообщает о «богатых дарах», иногда даже «для поддержки бедных, чтобы таким образом способствовать быстрейшему принятию святого учения» — опять же выгода клиру. «Но Божьей церкви он особенно щедро преподносил бесчисленные дары». И прежде всего он удостаивал «наибольшим отличием тех мужей, которые посвятили свою жизнь божественной мудрости». Во время некоторых синодов и освящений церквей он удостаивал их «блестящими зваными обедами и пьянками» или «подарками каждому в соответствии с его рангом». «Епископы принимали императорские послания и почести и денежные отчисления», что в данном случае относится и к Лицинию.
Но особенно почитал Константин клир «высочайшей чести и отличия и оказывал мужам как лицам, посвятившим себя словом и делом своему Богу, знаки благожелательного умонастроения» Снова и снова читаем, что «он сделал их почитаемыми и достойными зависти во всех глазах», «прибавил им своими приказами и законами еще больше уважения», «открыл с императорским благородством, все сокровищницы и раздавал свои дары щедро жертвующей, великодушной рукой». Немало епископов уже могли подражать в своих служебных резиденциях примеру и церемониалу императорского двора. Они притязают на особые титулы, на фимиам, их приветствуют коленопреклоненно, сидящие на троне, который есть слепок божественного трона.
Другим они проповедуют смирение.
Но Константин «сверх того подарил еще много знаков расположения», благодаря чему влияние и экономическая мощь священников быстро росла. Он раздавал им зерно, отменил законы, которые ущемляли холостых и бездетных. Он приравнял епископов в ранге высшим чиновникам, но они не должны были приветствовать императора коленопреклоненно, как другие. Наконец, он освободил их от принесения присяги и дачи свидетельских показаний. Он разрешил также использование государственной почты, которую они уже при его сыне Констанции II так эксплуатировали, что она во многих провинциях почти погибла. (К государственной почте принадлежали «cursus clabularis», воловьи упряжки, которые были в распоряжении епископов, и «cursus velox», более быстрая служба уведомления). Уже в 313 г Константин освободил клир от всех персональных munera, служебных обязанностей перед городом и государством, а в более позднем законе — от обложений за промысел. Обоснование «Нет сомнений, что прибыль, которую они получают от своего ремесла, пойдет в пользу бедных». Скоро епископы имели столь большие привилегии, не в последнюю очередь благодаря освобождению от налогов, что император уже в 320 г запретил прием в священники богатых, так как они таким образом пытались избежать налогового бремени. В 321 г церковь получила повсеместно также право получения наследства. Языческие храмы имели возможность наследования лишь по случаю и подчинялись особому праву. Церкви же оно теперь приносило так много, что государство едва ли два поколения спустя издало закон «против эксплуатации благочестивой доверчивости, особенно женщин, клиром» (Каспар). Тем не менее, уже в следующем столетии ее состояние выросло в огромной мере, так как все больше христиан ради «спасения» своей души оставляли церкви легат или все имущество, обычай, принявший в средние века эпидемический характер церковь владела третью Европы.
Естественно, это было в принципе не ново. Языческие священники тоже (конечно, из соображений выгоды) прятались за государство, боролись с ним, сотрудничали с ним, добивались свободы от налогов, освобождения от служебных обязанностей, — и все это обосновывали своей необходимостью для государства, для властителей. Когда Диодор Сикул посетил в 59 г до РX Египет, священники, которых он нашел более интеллигентными, чем другие люди, владели третью страны и не платили «никаких налогов любого рода» Спустя столетие префект Египта разрешил (однако, видимо, редкое исключение) освобождение священников бога крокодилов из Арсиноя от работы в сельском хозяйстве. И вновь почти столетие после этого, когда римское административное учреждение посетили «многие священники и многие наследственные пророки» с просьбой об освобождении от работы в сельском хозяйстве, эти посетители ссылались на «священные законы» и уже принятые префектом Египта решения. Некоторые священники обосновывали свои петиции временем, в котором они нуждаются для воспитания своих сыновей священниками — необходимо «для полноводности святейшего Нила и для продолжения вечного господства государя и императора».
К всеобщим привилегиям клира добавлялись еще и частные пожелания, которые выдвигались дополнительно. Так, католический епископ из Оксиргинха хлопотал перед государственным чиновником этого города об освобождении от управления поместьем и опеки над многими детьми (Тот же самый чиновник получил письменное прошение от местного «священника храма Зевса, Геры и приверженным им великим богам, слуги божественных статуй и их победоносного распространения»).
Даже простым христианам Константин предоставил льготы. Так, он одарил после массового обращения городским правом граждан Майумы, гавани Газы в Палестине, что сделало их до времени императора Юлиана независимыми от Газы. Понятно, если в 325 г фригийский город домогался особых налоговых привилегий только потому, что все его жители, до последнего мужчины, были христианами.
На прелатов же Константин полагался настолько, что уступил им даже государственную власть. Теперь не только свидетельское показание епископа было гораздо ценнее показания «уважаемого» (honoratiores) и было неоспоримо, но и епископский суд стал компетентным также во всех гражданских делах названный «audentia episcopalis».[109] Каждый отныне при решении правовых споров мог идти в епископский суд, чей приговор, так определил Константин, считался «священным и достойным уважения». В любом случае епископ мог вынести приговор вопреки выраженной воле стороны в процессе, при этом в придачу не существовало никакой аппеляции, напротив, государство выполняло епископские решения своими средствами принуждения, — не между прочим вопреки учению Иисуса, который отвергал всякие процессы и клятвы, он объясняет «Человек, кто поставил меня над вами судьей и посредником при наследовании?» Кроме судебных прав Константин позволил епископам (вероятно, по просьбе епископа Гозия из Кордобы, который как важнейший христианский советник находился при дворе в течение 312–326 гг) отпускать рабов на свободу, так называемое manumissio in ecclesia.[110] Священники могли им, пребывающим на смертном ложе, даровать свободу «Так рано церковь выросла в государство в государстве» (Корнеманн).
Благодеяния императора христианскому клиру были столь значительны, что многие городские советники проникли в их ряды, и в 326 г Константин запретил «попытки защиты именем и должностью духовенства», а три года спустя снова вынужден был приказать «Число духовенства не должно бездумно и безмерно увеличиваться, напротив, если духовное лицо умрет, должно избираться новое, которое не находится ни в каких родственных отношениях с семьями декурионов (семьями городских советников)».
А неограниченное право принимать распоряжения последней воли, завещания принесли, как упоминалось, церкви так много, что оно у нее было вновь отобрано в 370 г, в то время как, жалуется Иероним (394 г) «жрецы, актеры, возницы и проститутки могли получать унаследованное».
Никто и уж никакой законченный homo politicus вроде Константина не дает даром всю эту власть и великолепие, все эти почести, звания, деньги, права. Не дает он их (как одураченный народ свои радости и горести) ради «Божьей награды». При этом едва ли очень важно, насколько император, который больше, чем все его предшественники, выделял культ Солнца, осознал себя наконец христианином среди современных историков активно спорят вокруг проблемы, был ли он в эпоху, когда, по мнению исследования, отсутствовал тип вольнодумца, верующим и насколько. Когда он правил Галлией,