Наказание: криминологический подход
Всякое наказание преступно.
Рассматривать наказание как политическую тактику…
Надо избавиться от иллюзии, будто уголовно-правовая система является главным образом средством борьбы с правонарушениями.
§ 1. «Кризис наказания» и его последствия
Наказание, наряду с профилактикой (превенцией), является одним из элементов социального контроля над преступностью. Уголовно-правовые и криминологические проблемы наказания активно обсуждались в годы советской власти.[699] Современная российская система наказания изложена во всех учебниках уголовного права и в работах С. Ф. Милюкова.[700]
В настоящее время в большинстве цивилизованных стран осознается «кризис наказания», кризис уголовной политики и уголовной юстиции, кризис полицейского контроля.[701] Благодаря переведенным на русский язык книгам известного норвежского криминолога Н. Кристи, мы можем подробнее ознакомиться с проблемой.[702]
«Кризис наказания» проявляется, во-первых, в том, что, как было показано выше, после Второй мировой войны во всем мире наблюдается рост преступности, несмотря на все усилия полиции и уголовной юстиции. Во-вторых, как мы уже отмечали, человечество перепробовало все возможные виды уголовной репрессии без видимых результатов (неэффективность общей превенции). В-третьих, как показал в 1974 г. Т. Матисен, уровень рецидива относительно стабилен для каждой конкретной страны и не снижается, что свидетельствует о неэффективности специальной превенции. В-четвертых, по мнению психологов, длительное (свыше 5–6 лет) нахождение в местах лишения свободы приводит к необратимым изменениям психики человека.[703] Впрочем, о губительном (а отнюдь не «исправительном» и «перевоспитательном») влиянии лишения свободы на психику и нравственность заключенных известно давно. Об этом подробно писал еще М. Н. Гернет.[704] Тюрьма служит школой криминальной профессионализации, а не местом исправления.
Осознание неэффективности традиционных средств контроля над преступностью, более того – негативных последствий такого распространенного вида наказания, как лишение свободы, приводит к поискам альтернативных решений как стратегического, так и тактического характера.
Во-первых, при полном отказе от смертной казни (подробнее см. § 2 настоящей главы) лишение свободы становится «высшей мерой наказания», применять которую надлежит лишь в крайних случаях, в основном при совершении насильственных преступлений и только в отношении взрослых (совершеннолетних) преступников. Так, в 1984–1987 гг. в Англии и Уэльсе, а также в Швеции из общего числа осужденных к лишению свободы приговаривалось около 20 % (правда в Англии и Уэльсе эта доля несколько увеличилась к 1996 г.[705]), а к штрафу – почти половина осужденных. В Германии в середине 90-х гг. доля приговоренных к реальному (безусловному) лишению свободы составила лишь 11,5 % от общего числа осужденных, тогда как к штрафу – 83,4 %.[706] Если в 1970 г. в Германии безусловное лишение свободы приближалось к 28 %, то в 2004 г. оно составило лишь 8 % (штраф – 70 %).[707] В Японии в течение 1978–1982 гг. к лишению свободы приговаривались лишь 3,5 % осужденных, к штрафу же – свыше 95 %. Это вполне продуманная политика, ибо «в результате этого не происходит стигматизация лиц, совершивших преступные деяния, как преступников. Смягчаются сложности ресоциализации преступников после их чрезмерной изоляции от общества, и таким образом вносится значительный вклад в предупреждение рецидива».[708]
Расширяется применение иных – альтернативных лишению свободы – мер наказания (ограничение свободы, в том числе с применением электронного слежения; общественные работы; «комбинированный приказ» в Англии и Уэльсе – сочетание общественных работ с пробацией).[709]
В России к реальному лишению свободы приговаривались в течение 1986–2006 гг. от 34,1 % всех осужденных в 1987 г. до 39,5 % в 1994 г. К реальному и условному лишению свободы – до 88 % в 2001–2006 гг. (подробнее см. табл. 16.1). Поражают темпы снижения удельного веса наказаний, не связанных с лишением свободы: осуждено к исправительным работам в 1987 г. – 26,1 %, в 2005 г. – 4,9 %, к штрафу в 1987 г. – 16,8 %, в 2001, 2002 г. – 6,3 % (с ростом к 2005 г. до 10,3 %).
Во-вторых, в странах Западной Европы, Австралии, Канаде, Японии преобладает краткосрочное лишение свободы. Во всяком случае – до 2–3 лет, т. е. до наступления необратимых изменений психики. Так, в середине 90-х гг. в Германии осуждался на срок до 6 месяцев 21 % всех осужденных к лишению свободы, на срок от 6 до 12 месяцев – еще 26 % (т. е. всего на срок до 1 года – около половины всех приговоренных к тюремному заключению). К сроку от 1 до 2 лет были приговорены 38,5 % осужденных. Таким образом, в отношении 85,5 % всех осужденных к лишению свободы срок наказания не превышал 2 лет, на срок же свыше 5 лет были приговорены всего 1,2 %.[710] В Японии в 1994 г. из общего числа приговоренных к лишению свободы на срок до 1 года – 17,3 %, до 3 лет – 68,8, а свыше 5 лет – 1,3 %.[711]
В России в 1986 г. из общего числа осужденных к лишению свободы на срок до 1 года было 14,1 %, от 1 года до 2 лет – 21,2 % (всего до 2 лет – 35,3 %), свыше 5 лет – 15,4 %. В 1996 г. соответственно на срок до 1 года – 16,1 %, от 1 года до 2 лет – 23,1 % (всего до 2 лет – 39,2 %), свыше 5 лет – 13,7 %. Интересно, что в 1926 г. из общего числа осужденных к лишению свободы были осуждены на срок до 6 месяцев – 70,5 %, всего до 1 года – 84,2 %, а на срок свыше 5 лет – 1,8 %. Это лишний раз свидетельствует о том, что в первое свое десятилетие советская власть еще играла в демократию.[712]
В-третьих, поскольку сохранность или же деградация личности существенно зависят от условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях, постольку в современных цивилизованных государствах поддерживается по возможности достойный уровень существования заключенных (нормальные питание, санитарно-гигиенические и «жилищные» условия, медицинское обслуживание, возможность работать, заниматься спортом, встречаться с родственниками), устанавливается режим, не унижающий их человеческое достоинство, а также существует система пробаций (испытаний), позволяющая строго дифференцировать условия отбывания наказания в зависимости от его срока, поведения заключенного и т. п.[713]
Таблица 16.1
Меры наказания, примененные к осужденным в России (1987–2006)
Автору этих строк довелось посещать тюрьмы и другие пенитенциарные учреждения многих зарубежных стран Азии, Америки, Европы и, конечно же, бывшего СССР и России. В тюрьмах Западной Европы убеждаешься, что можно вполне сочетать надежность охраны (в основном, с помощью электронной техники, без автоматчиков и собак) и режимные требования с соблюдением прав человека, уважением его личности. В одной из посещенных мной тюрем Турку (Финляндии) заключенным… выдаются ключи от камеры, чтобы человек, уходя из нее, мог закрыть дверь в «свою комнату» и открыть, возвращаясь. По мнению начальника тюрьмы, это позволяет заключенным сохранять чувство собственного достоинства. В Хельсинки (Финляндия), Фрайбурге (Германия) заключенные проживают по одному – два человека в камере и днем свободно гуляют по коридору, заходят в гости друг к другу. При мне в тюрьме Хельсинки осужденные на кухне блока готовили торт ко дню рождения одного из заключенных. В камерах находятся телевизоры, компьютеры, прохладительные напитки.
В-четвертых, все решительнее звучат предложения по формированию и развитию альтернативной, не уголовной юстиции для урегулирования отношений «преступник – жертва», по переходу от «возмездной юстиции» (retributive justice) к юстиции возмещающей, восстанавливающей (restorative justice).[714] Суть этой стратегии состоит в том, чтобы с помощью доброжелательного и незаинтересованного посредника (кого-то вроде третейского судьи) урегулировать отношения между жертвой и преступником. Во многих случаях корыстных преступлений потерпевший больше заинтересован в реальном возмещении причиненного ему ущерба, нежели в том, чтобы «посадить» виновного (и, как правило, в течение многих лет дожидаться результатов исполнения обязательств по удовлетворенному в уголовном процессе гражданскому иску). А лицо, совершившее это преступление, скорее будет готово возместить ущерб, чем «идти в тюрьму». Опыт такого решения конфликта «преступник – жертва» фактически существует в тех странах, где еще сильны общинные связи и авторитет старейшин, и постепенно внедряется в других государствах. Отечественный опыт представлен в Вестниках восстановительной юстиции, выпускаемых Общественным центром «Судебно-правовая реформа».[715]
Проблема альтернативной юстиции особенно актуальна применительно к преступности несовершеннолетних.
В целом речь идет о переходе от стратегии «войны с преступностью» (war on crime) к стратегии «сокращения вреда» (harm reduction). Об этом прямо говорится в 11-й Рекомендации доклада Национальной комиссии США по уголовной юстиции: «изменить повестку дня уголовной политики от „войны“ к „миру“».[716] «Уменьшить надежды на тюремное заключение и обратить больше внимание на общественное исправление (community correction)» советует S. Barcan в 14-й из 23 рекомендаций своей книги.[717]
§ 2. Смертная казнь
Жизнь человека – высшая ценность. Впрочем, как и жизнь каждого живого существа (вот почему высшим проявлением гуманизма является провозглашенный А. Швейцером принцип «veneratio vitae» – благоговение перед жизнью. Любой). Как убийство является самым тяжким преступлением, так и смертная казнь, выражаясь казенным языком советского государства, служит «высшей мерой наказания». Мы не раз упоминали о том, что человечество перепробовало самые жестокие способы «законного» лишения жизни, не достигнув желаемой цели («предотвращение» преступлений). Тем не менее и в современном мире немало государств сохраняет в арсенале уголовных наказаний смертную казнь, а многие граждане сие одобряют и надеются на то, что убийством «по закону» можно предотвратить противоправные убийства.
Отношение к смертной казни служит индикатором цивилизованности/варварства, гуманности/бесчеловечности, терпимости/ нетерпимости.
Нам кажется, вопрос «за или против смертной казни?» исчерпал себя, во-первых, в том смысле, что за столетия дискуссии все доводы pro et contra давно стали всем известны и вряд ли могут появиться новые. Меняются лишь акценты в зависимости от того, политические, юридические, культурологические или иные аспекты темы превалируют в конкретной ситуации и дискуссии.[718]
Во-вторых, этот вопрос давно превратился в некий символ, «метку», индикатор, разделяющий сторонников и противников смертной казни на два лагеря по мировоззренческим, идеологическим позициям. «Высказываясь за смертную казнь или против нее, мы характеризуем не столько проблему, сколько собственную личность».[719] И тогда с одной стороны – А. Франс, В. Гюго, Б. Шоу («худший вид убийства – убийство на эшафоте»), А. Швейцер, М. Ганди, Ф. Достоевский, А. Кони, В. Короленко, Л. Толстой, И. Тургенев, А. Радищев, А. Герцен, А. Сахаров, лучшие представители российской уголовно-правовой мысли – М. Духовской, И. Фойницкий, Н. Таганцев, Н. Сергеевский, В. Спасович, М. Гернет (смертная казнь – «институт легального убийства») и множество других славных имен. На другой стороне – Пуришкевич, Победоносцев, Блудов, кн. Щербатов…
Напомним, что под социальным институтом понимается тип и форма социальных практик, посредством которых организуется общественная жизнь; регулярные и долговременные социальные практики, образцы поведения, санкционируемые и поддерживаемые с помощью социальных норм. Очевидно, смертная казнь относится к числу «регулярных и долговременных социальных практик, санкционируемых и поддерживаемых с помощью социальных норм». Социальный институт охватывает и нормы, и роли. Применительно к смертной казни это роли суда, палача (стыдливее – «исполнителя»), осужденного, судебного врача и др. Смертная казнь относится к политическим институтам.
Институты возникают в процессе формирования социальных практик (их институционализации) и прекращают свое существование. Смертная казнь появилась не сразу (для этого нужно было формирование государства, власти, права и т. п.). В различных государствах она существовала не всегда. Когда византийская церковь рекомендовала князю Владимиру заимствовать смертную казнь, князь отвечал: «Боюсь греха!».[720] Отменяла смертную казнь императрица Елизавета Петровна.[721] В настоящее время, как известно, смертная казнь отменена de jure или de facto во всех странах Западной и Центральной Европы, в Канаде, Австралии, в большинстве стран Латинской Америки и многих других государствах, всего свыше 100.[722] Есть надежда, что этот позорный институт рано или поздно прекратит свое существование и в других странах.
Каждый социальный институт осуществляет определенные функции – явные и латентные. Явные, прокламируемые функции смертной казни – борьба с преступностью, предупреждение тяжких преступлений, справедливое воздаяние, обеспечение защиты населения и т. п. Однако давно уже известно, что ни уголовная юстиция, ни наказание и пенитенциарные учреждения, ни, тем более, смертная казнь не в состоянии выполнить прокламируемые функции (разве что «воздаяние»). Институты уголовной юстиции и наказания существуют лишь постольку, поскольку общество не знает, что реально предпринять для сокращения или сдерживания преступности. Сторонники сохранения смертной казни в России ссылаются обычно на жестокие серийные убийства и получившие распространение заказные убийства профессиональными убийцами (киллерами). Так вот, серийные убийства на сексуальной почве совершают, как правило, лица с психическими отклонениями (так называемая патология влечения), определенная доля которых есть в каждой популяции. Единственная реальная возможность превенции таких преступлений – раннее выявление и медико-психологическая коррекция лиц с соответствующей патологией. Что касается заказных убийств, то киллер – это профессия, для него убийство – работа, выполняемая независимо от теоретически грядущего наказания. Работа рискованная, и основная задача наемных убийц – минимизировать саму возможность наказания, что им обычно и удается сделать… Предусмотрено ли в качестве наказания лишение свободы или смертная казнь или нечто иное – может отразиться лишь на размере оплаты труда. И вообще, «ошибочно полагать, будто все или большинство тех, кто совершает такое тяжкое преступление, как убийство, идут на него после рациональной оценки возможных последствий».[723]
Что касается латентных, скрытых функций смертной казни, то это – месть, средство расправы и устрашения, символ всевластия власти, монополии власти на жизнь и смерть граждан (на войне, или по приговору суда, или в порядке внесудебной расправы).
Власть и смертная казнь
Власть – одна из острейших тем современности. Если явные функции власти, государства обозначены в любом учебнике политологии, а также теории государства и права, то ее латентные функции (власть ради власти, власть для власти, власть как насилие и богатство для себя) активно исследуются в западной литературе последних десятилетий XX века. Еще М. Вебер понимал власть как возможность для кого-либо осуществлять свою волю в преследовании целей, не считаясь с оказываемым сопротивлением, а Т. Веблен рассматривал три основных способа самоутверждения: насилие, власть и богатство.[724] При этом власть дает богатство, а достигается и удерживается посредством насилия.
Функции государства подвижны. К сожалению, наблюдается тенденция реального сокращения явных функций и возрастание роли латентных. Так, в статье «Метаморфозы государства» один из крупнейших социологов современности Н. Луман пишет: «В начале современной государственности главной целью ее создания был контроль за применением физического насилия на определенной территории. Насилие являлось прежде всего правовой проблемой… Вместе с тем сегодня видно… что эти учреждения [государственности. – Я. Г.] больше не легитимируют сами себя. «Дух» покинул их».[725]
Латентные функции власти перестали быть тайными после ленинско-сталинских и гитлеровских концлагерей, после Холокоста и Освенцима. Постмодернизм, начиная с М. Фуко, утверждает, что власть разлита по всему социальному пространству. Она осуществляется через все социальные институты – от семьи и школы до тюрем, казарм и психиатрических больниц (дисциплинарные институты, по М. Фуко, или тотальные институты, по И. Гоффману). В результате «насилие встроено в систему», «право поражено насилием, постольку его собственное обоснование можно свести не к праву, а лишь к насильственно осуществляемой несправедливости легитимируемой впоследствии в качестве права».[726] Но если право в целом есть насильственно осуществляемая несправедливость, то что говорить о смертной казни как крайней мере правовой несправедливости, посягающей на неотъемлемое право человека на жизнь?
Смертная казнь – символ и орудие монополии государства и власти на жизнь и смерть. Но эта монополия осуществляется и неправовым путем. Отечественная история XX столетия хорошо знакома как с внесудебной расправой посредством «троек» (административные органы, имеющие право приговаривать к расстрелу при разбирательстве без свидетелей, экспертов и защиты), так и с массовыми расстрелами без какой бы то ни было правовой процедуры.
Социальный институт есть регулярные и долговременные социальные практики. Каковы социальные практики института смертной казни?
Мировая практика с явно выраженной тенденцией отказа от этого страшного института достаточно хорошо описана в литературе.[727] Поэтому ограничимся лишь некоторыми сведениями. К 1988 г. из 180 стран сохраняли смертную казнь 101, или 56 % (35 государств, или 19 %, полностью отменили смертную казнь; 26, или 14 %, фактически от нее отказались; в остальных смертная казнь отменена за обычные преступления, совершаемые в мирное время). На конец 1995 г. сохраняли смертную казнь уже меньше половины (47 %) всех государств – 90 из 192, полностью отменили 58 государств (30 %), фактически не применяли 30 (16 %), отменили за обычные преступления – 14 (7 %). К концу 2000 г. смертная казнь сохранялась в 71 стране из 194 (37 %), была полностью отменена в 76 (39 %), фактически не применялась в 36 (19 %), отменена за обычные преступления – в 11 (6 %).[728] В 1994–1998 гг. больше всего казненных было в Китае, Иране, Саудовской Аравии, Украине, Туркмении, США, Нигерии, Сингапуре, Белоруссии, России, Казахстане, Вьетнаме, Египте, Тайване, Конго, а по уровню на миллион жителей лидерами узаконенных убийств оказались Туркменистан и Сингапур. В 1999 г. свыше 100 человек было казнено в Китае, Конго, Иране и Саудовской Аравии.
А вот некоторые сведения по бывшему СССР и России.
По далеко не полным данным были приговорены к смертной казни (расстрелу) с 1921 по 1953 г. 826 589 человек (в среднем 25 830 человек в год).[729] Только за страшные 1937–1938 гг. были приговорены к расстрелу 681 692 человека. В это число не входят осужденные к «десяти годам лишения свободы без права переписки», что на петушином языке сталинской юстиции означало смертную казнь, а также огромное количество уничтоженных без суда и следствия. С 1962 по 1984 г. были приговорены к смертной казни 22 235 человек (в среднем по 967 осужденных ежегодно). С 1985 по 1990 г. (годы горбачевской перестройки) осуждено к смертной казни 2317 человек, или 386 в год. За все названные годы доля реально казненных достигала 90 % (а в годы сталинского «большого террора» – около 100 %). Так, в 1985 г. было казнено 770 человек, помиловано – 20, в 1986 г. – соответственно 526 и 41, в 1987 г. – 344 и 47, в 1988 г. – 271 и 72, в 1989 г. – 276 и 23, в 1990 г. – 195 и 29.[730] По другому источнику (данные за 1985–1990 гг. отличаются от вышеприведенных), в 1992 г. был казнен 1 человек, помилованы 55, в 1993 г. – соответственно 4 и 149, в 1994 г. – 19 и 134, в 1995 г. – 86 и 5.[731]
Рассмотрим подробнее динамику приговоров к смертной казни за 1986–1998 гг.: 1986 г. – 225 осужденных к смертной казни, 1987 г. – 120 человек, 1988 г. – 115, 1989 г. – 100, 1990 г. – 223, 1991 г. – 147, 1992 г. – 159, 1993 г. – 157, 1994 г. – 160, 1995 г. – 143, 1996 г. – 153, 1997 г. – 106,1998 г. – 116 человек.[732] Всего за 1986–1998 гг. осуждены к смертной казни 1924 человека (или 148 человек в год). Некоторые обобщенные данные представлены в табл. 16.2.
Таблица 16.2
Смертная казнь в СССР (1921 1990) и России (1986–1998)
По различным источникам (газеты «Известия», «Московские новости», журналы «Итоги» и «Terra Incognita») в 1989–1991 гг. приговор исполнялся в отношении 48,5–61,3 % осужденных. С 1986 по 1996 г. были казнены 814 осужденных, помилованы – 427. В 1996–1997 гг. помилованных не было, в 1998 г. помиловано 149 человек.
В связи с объявленным мораторием на исполнение приговоров к смертной казни последний из них был исполнен 2 сентября 1996 г. Напомним, однако, что Государственная Дума до сих пор не приняла закон об отмене смертной казни и не ратифицировала подписанный президентом Б. Ельциным Протокол № 6 к Европейской конвенции по правам человека, запретивший применение смертной казни в мирное время в странах, подписавших Конвенцию. Не ратифицирован Думой и Протокол № 13 к Европейской конвенции, полностью отменивший смертную казнь (как в мирное, так и в военное время). В феврале 1999 г. Конституционный Суд РФ приостановил право всех российских судов на вынесение приговоров к смертной казни, поскольку конституционное право быть судимым судом присяжных не обеспечено фактически (такие суды действуют только в 9 субъектах федерации из 89). Однако такое решение Конституционного Суда является компромиссным. Необходимо ратифицировать Протоколы № 6 и 13 к Европейской конвенции и законодательным путем исключить наказание в виде смертной казни.
В царской России за 80 лет с 1826 по 1906 г. были приговорены к смертной казни 612 человек (около 8 в год), из них казнены в среднем 2 человека в год.[733] Так, по делу декабристов были приговорены к квалифицированной смертной казни (отсечение головы, четвертование) 39 человек, казнены – 5 (повешены); за участие в польском восстании 1830 г. приговорены к смерти 262 человека, ни один из них не был казнен («не были разысканы»); по делу петрашевцев 1849 г. приговорен к расстрелу 21 человек, ни один не был казнен.
Советская и постсоветская Россия в течение длительного периода времени относилась к числу стран (наряду с Китаем, Ираком, Ираном, Нигерией) с самыми высокими показателями осуждения к смертной казни и ее реального применения.
§ 3. Лишение свободы
В современном мире вторым по тяжести наказанием после смертной казни является лишение осужденного свободы. Этот вид наказания также имеет длинную историю, хотя появился значительно позже смертной казни. Так, в уже упоминавшихся «Саксонском зерцале» (1230) и «Каролине» (1532) предусматривались, помимо смертной казни, обрезание ушей, обрезание носа, выкалывание глаз, обрубание пальцев и рук, пытка раскаленными щипцами и т. п. – лишение свободы занимало третьестепенное место. Лишь с XVI в. лишение свободы получает распространение, а с XVIII в. становится наиболее применяемым видом наказания.
Многочисленные реформы тюрьмы (филадельфийская, или пенсильванская, система одиночного заключения, оборнская система молчания, английская и ирландская прогрессивные системы, борстальская система реформаториумов, концентрационные лагеря, современные системы «коррекции» и пробаций и др.) не изменили ее сущность: осужденный лишался свободы, находился под стражей при необходимости строго соблюдать режим, предписываемый той или иной тюремной системой. Побег из заключения сам по себе является преступлением, влекущим дополнительное наказание (чаще всего – новый «срок»).
«Известны все недостатки тюрьмы. Известно, что она опасна, если не бесполезна. И все же никто "не видит", чем ее заменить. Она – отвратительное решение, без которого, видимо, невозможно обойтись».[734]
Итак:
• Институт тюрьмы не вечен. Он возник исторически и видоизменялся на протяжении истории.
• Тюрьма (лишение свободы) никого не исправляет; она служит школой повышения криминального мастерства, профессионализма; она калечит людей психически, а то и физически. Содержание пенитенциарной системы требует огромных финансовых затрат, ложась тяжким грузом на налогоплательщиков. Лишение свободы – неэффективная мера наказания с многочисленными негативными побочными последствиями.
• При этом тюрьма «незаменима» в том отношении, что человечество не придумало пока ничего лучшего (более эффективного) для защиты общества от тяжких преступников. (Напомним, впрочем, что человечество много веков не находило средств для предупреждения опасных действий со стороны душевнобольных, и тогда их приковывали цепями, содержа наравне с осужденными за преступления. Лишь развитие медицины, психиатрии позволило отказаться от варварского обращения с лицами, страдающими тяжелыми психическими расстройствами).
• Человечество потихоньку, ощупью, шаг за шагом двигается к постепенной замене лишения свободы иными мерами социального контроля – штрафными санкциями, ограничением свободы, общественными работами, иными альтернативными мерами воздействия, альтернативной юстицией.
Одним из интегральных показателей жесткости уголовной юстиции служит уровень заключенных на 100 тыс. жителей. Сравнительные данные по ряду стран за несколько лет[735] представлены в табл. 16.3.
Таблица 16.3
Уровень заключенных (на 100 тыс. населения) в некоторых странах
Мы видим, во-первых, что в большинстве стран прослеживается тенденция к росту тюремного населения. Очевидно, это дало основание Н. Кристи задать вопрос: «Вперед, к ГУЛАГу западного образца?» К сожалению, это реакция на популистски раздуваемый все возрастающий страх населения, прежде всего «среднего класса», перед преступностью, «мафией». Во-вторых, Россия и США упорно сражаются за 1–2-е место в этом позорном списке. Кстати говоря, это вторая причина, наряду с сохранением смертной казни, по которой я не могу отнести США ко вполне цивилизованным странам…
Как уже отмечалось, для оценки тяжести такого наказания, как лишение свободы, большое значение имеют реальные условия отбывания наказания. По этому критерию существуют огромные различия между странами. «Масштабы лишений, которым подвергает людей тюрьма, существенно разнятся. Одни заключенные живут в комнатах на одного с индивидуальным умывальником и туалетом, телевизором и персональным компьютером, возможно, проходя заочно университетский курс и раз в неделю встречаясь в приватной обстановке с супругами или партнерами. Другие живут в спартанских хижинах в лагере и трудятся на тюремных фабриках, внося свой вклад в экономику страны. Третьим просто нечего делать – только изо всех сил стараться выжить в грязном, лишенном необходимых санитарных условий тюремном бараке, не имея никакой другой пищи и лекарств, кроме тех, о которых могут позаботиться их семьи».[736] Наиболее благополучное положение – в странах Западной Европы, существенно хуже – в США, самые неблагоприятные условия в пенитенциарных учреждениях ряда стран Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, Африки. Массовые нарушения элементарных прав человека в пенитенциарных учреждениях многих стран противоречат таким фундаментальным международным правовым актам, как Всеобщая декларация прав человека, Международный пакт о гражданских и политических правах, Конвенция ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания. Специальным международным документом, направленным на обеспечение минимальных требований к условиям содержания заключенных, являются Минимальные стандартные правила ООН по обращению с заключенными.[737]
Российская пенитенциарная система
О состоянии тюремных учреждений царской России мы можем получить достаточно полное представление из работ отечественных авторов (С. Гогель, А. Кистяковский, Д. Тальберг), и прежде всего – М. Гернета,[738] а также из обширной мемуарной и художественной литературы (например, «Записки из мертвого дома» Ф. М. Достоевского).
Что касается советского периода российской истории, то длительное время единственным доступным источником информации о пенитенциарных учреждениях (под страхом оказаться там же) был «самиздат» авторов-диссидентов, начиная с «Одного дня Ивана Денисовича» и «Архипелага ГУЛАГ» А. И. Солженицына.
Официальная и научная, «без эмоций» информация появилась первоначально с грифом «ДСП» («Для служебного пользования»),[739] а затем и в открытой печати лишь в 70–80-х гг. XX столетия. Ценные материалы представлены в результатах периодических (1970, 1975, 1979, 1989, 1994, 1999 гг.) специальных переписей осужденных, проводимых НИИ МВД совместно с органами, исполняющими наказание.[740]
Тюремной субкультуре и психологии заключенных посвящены работы Г. Хохрякова и В. Пирожкова.[741]
Много информации, особенно ценной, поскольку учитывается передача пенитенциарных учреждений из МВД в МЮ РФ, содержится в книге А. И. Зубкова, Ю. И. Калинина, В. Д. Сысоева.[742]
Обширная литература, подробно освещающая ситуацию в российских пенитенциарных учреждениях, издается Общественным Центром содействия реформе уголовного правосудия (руководитель – В. Абрамкин).[743]
Немало данных о российских «зонах» имеется в бюллетенях, книгах и иных материалах «Международной амнистии» («Amnesty International»), «Международной тюремной реформы» («Penal Reform International»), «Международного общества прав человека» («Internationale Geselschaft für Menschenrechte»), Московской Хельсинкской группы.
С 2004 г. выходит ежемесячный журнал «Неволя», содержащий огромный фактический материал о сегодняшнем состоянии российской пенитенциарной системы.
Отметим некоторые особенности современной российской пенитенциарной системы. При этом следует заметить, что описываемые ниже многочисленные недостатки и пороки не исключают фактов добросовестного исполнения служебного долга многими сотрудниками пенитенциарных учреждений, которые (сотрудники) сами нередко становятся заложниками системы.
Количественные показатели[744]
На 1 мая 2007 г. в пенитенциарных учреждениях России всех типов содержались свыше 888,1 тыс. человек, или около 617 чел. на 100 тыс. населения. 90 % заключенных находились в учреждениях системы ФСИН (Федеральной службы исполнения наказания). Всего на 1 мая 2007 г. в эту систему входили 766 исправительных колоний (ИК), 62 воспитательные колонии (ВК) для несовершеннолетних, 216 следственных изоляторов (СИЗО), 7 тюрем и 160 учреждений, функционирующих в режиме следственных изоляторов. Кроме того, в ведомстве Министерства обороны находятся дисциплинарные батальоны, в которых отбывают наказание военнослужащие, осужденные за совершение преступлений, а под эгидой Министерства здравоохранения – специальные психиатрические больницы (СПБ) для осужденных, признанных психическими больными.
В ИК содержались 709,9 тыс. человек, в СИЗО и тюрьмах – 165,9 тыс. человек, в ВК – 12,1 тыс. человек. В пенитенциарных учреждениях находились 62,4 тыс. женщин, а в 11 домах ребенка при женских ИК – 713 детей.[745]
Динамика заключенных в российских пенитенциарных учреждениях выглядит следующим образом: 1998 г. – свыше 1 млн 100 тыс. человек, 1999 г. – свыше 1 млн 4 тыс., 2000 г. – 975 072, 2001 г. – 980 151, 2002 г. – 877 383, 2003 г. – 847 004, 2004 г. – 763 115, 2005 г. – 823 451, 2006 г. – 871 693, 2007 г. – свыше 888 тыс. человек. Таким образом, тенденция сокращения контингента заключенных в 1998–2004 гг. сменилась ростом этого показателя в 2005–2007 гг.
Наполняемость пенитенциарных учреждений
В 1999–2000 гг. СИЗО были переполнены в 2–2,3 раза, а в 2001 г. в 1,6 раза по сравнению с нормативами. В среднем на 1 человека приходилось 1,73 кв. м камерной площади, а в некоторых учреждениях – 0,5 кв. м, так что заключенные вынуждены были спать по очереди. Из объяснений представителей Государственной Думы и членов международных организаций: «Заключенным приходится спать по очереди», «Не все заключенные имеют возможность присесть… Стол рассчитан максимум на 10 человек. Основной массе заключенных приходится есть стоя», «Остальные стоят, как в трамвае, потому что им нет даже места, чтобы сесть на пол». ИК общего режима переполнены в 1,1 раза, учреждения для больных туберкулезом – в 1,45 раза.
В 2002–2006 гг. контингент СИЗО также превышает нормативы, но значительно меньше.
Социально-демографический состав осужденных к лишению свободы
Благодаря вышеназванным специальным переписям заключенных и сравнительному анализу их результатов, имеются обширные данные о социально-демографическом составе лиц, отбывающих наказание в пенитенциарных учреждениях различного вида (ИК общего, строгого, особого режимов, для отбывающих пожизненное заключение; ВК общего и усиленного режимов; тюрьма общего и строгого режимов; колонии-поселения) и на различных условиях (обычные, облегченные, строгие, льготные – в ВК). Приведем лишь некоторые обобщенные данные.[746] Сравнение проводится по переписям 1970, 1979, 1989, 1994, 1999 гг.
Пол
Доля мужчин в ИК колебалась от 82 % в 1989 г. до 87,1 % в 1970 г., в 1999 г. – 85,2 %. Понизился удельный вес отбывающих наказание в ИК строгого режима с 44,6 % в 1994 г. до 37,6 % в 1999 г. и в ИК особого режима (за тот же период с 6,4 до 2,8 %).
Доля женщин в ИК колебалась от 3,8 % в 1994 г., до 6 % в 1970 г., в 1999 г. – 5,5 %. В 2007 г. женщины составили 7,2 % заключенных.[747]
В целом доля женщин среди осужденных сокращалась от 6 % в 1970 г. до 4 % в 1994 г. с ростом до 5,9 % в 1999 г. Удельный вес женщин в тюрьмах – 0,3 % (1999).
Возраст
В 1999 г. осужденные к лишению свободы распределялись по возрастным группам следующим образом: 20–29 лет – 43,5 %, 30–39 лет – 27,1 %,40–49 лет – 15,9 %, 14–19 лет – 8,6 % (14–17 лет – 3,3 %), 50 лет и старше – 4,9 % (60 лет и старше – 0,7 %). Поскольку возрастные интервалы названных групп не равновелики, корректнее рассматривать относительную плотность распределения осужденных по возрасту (доля, приходящаяся на величину интервала в один год). Этот показатель в том же году составил для возрастных групп: 20–29 лет – 4,4; 18–19 и 30–39 лет – по 2,7; 40–49 лет – 1,6; 16–17 лет – 1,1; 14–15 лет – 0,6; 50–59 лет – 0,4; 60 лет и старше – 0,1. Итак, наиболее представлена в местах лишения свободы группа 20–29-летних, примыкают к ней по степени «призонизации» 18–19– и 30–39-летние, наименее «призонизированы» лица старше 50 лет. Думается, что такой возрастной состав контингента пенитенциарных учреждений отражает, прежде всего, различия в степени латентности «уличной» преступности и «беловоротничковой» – удела старших возрастных групп, а также селективность милиции и уголовной юстиции.
Возрастная динамика заключенных представляется следующим образом. Доля 14–15-летних сокращается от 0,5 % в 1970 г. до 0,2–0,3 % в 1979, 1989, 1994 гг., но увеличивается до 1,1 % в 1999 г. Удельный вес 16–17-летних снижается от переписи к переписи с 3,7 до 2,2 %. В 2007 г. доля несовершеннолетних заключенных составила 1,3 %. Если 18–19-летние в 1970 и 1979 гг. составляли соответственно 27,6 и 29,7 % всех осужденных к лишению свободы, то в годы последующих переписей их доля сократилась до 5–5,3 %. Удельный вес 20–29-летних возрастает от переписи к переписи с 16,7 до 43,5 %. Динамика остальных возрастных групп – без выраженных тенденций: 30–39 лет – от 22,6 % в 1979 г. до 33,5 % в 1994 г. (1999 г. – 27,1 %); 40–49 лет – от 11 % в 1989 г. до 16,4 % в 1994 г. (1999 г. – 15,9 %); 50–54 года – от 2,4 % в 1970 г. до 3,9 % в 1979 г. (1999 г. – 2,6 %); 55–59 лет – 1,2–2,3 %, свыше 60 лет – 0,7–1,2 %.
Средний возраст осужденных к лишению свободы составил: 1970 г. – 31,9; 1979 г. – 31,6; 1989 г. – 32,1; 1994 г. – 32,6; 1999 г. – 31,5.
В 1999 г. наиболее представительная группа в мужских ИК общего режима – 20–39 лет (76,9 % от общего числа отбывающих наказание в ИК этого вида, средний возраст – 29,4 года), в ИК строгого режима – 25–49 лет (77,6 %, средний возраст – 34,6 года), в ИК особого режима – 30–49 лет (65,7 %, средний возраст – 38,7 лет). Женщины в целом старше мужчин. Наиболее представительная возрастная группа в женских ИК общего режима – 20–49 лет (88,6 %, средний возраст – 34 года), в ИК строгого режима – та же группа, но 90,3 % при среднем возрасте 35,5 лет.
В тюрьмах (где отбывают наказание по приговору суда наиболее опасные преступники) самая представительная группа – 25–49 лет (93,3 %, средний возраст – 33,8 лет).
Семейное положение
Удельный вес не состоявших в браке вырос от переписи к переписи с 49,4 до 69,1 % (для мужчин в ИК в 1999 г. – 68,6 %, для женщин в ИК – 62,9 %, для ВК – 88,8 %, для тюрем – 59,1 %). Семья распалась до осуждения у 10–12 % заключенных. Из состоявших в браке семьи распались за время отбывания наказания у 23,3 % осужденных в 1970 г. с последующим возрастанием до 32,4 % в 1999 г. (в мужских ИК в 1999 г. – 31,5 %, в женских ИК – 47,7 %, в ВК – 30,4 %, в тюрьмах – 39,4 %). Вступили в брак за время отбывания наказания – 2,1–2,9 % (только из числа ранее не состоявших в браке – 3,0–3,9 %), в том числе в 1999 г. в мужских ИК – 2,7 %, в женских ИК – 1,1 %, в ВК – 2,2 %, в тюрьмах – 2,4 %. Как следует из приведенных данных, у женщин чаще распадается семья за время отбывания наказания и они реже вступают в брак, находясь в колонии. Между тем наличие семьи для женщин обычно важнее, чем для мужчин, так что и по этому показателю женщины теряют при осуждении к лишению свободы больше.
Образование
Образовательный уровень заключенных возрастает по мере роста уровня образования населения в целом. Поэтому неудивительно, что среди контингента пенитенциарных учреждений доля лиц с высшим образованием выросла с 1970 по 1999 г. с 0,7 до 1,3 %, со средним специальным и незаконченным высшим образованием – от 3,7 до 14,9 %, со средним общим образованием – от 11,6 до 48,1 %. Одновременно удельный вес лиц с неполным средним образованием сократился с 68,1 до 30,4 %, а с начальным образованием и ниже – с 15,9 до 5,3 %. Средний образовательный уровень (в условных годах обучения) вырос с 7,1 до 9,4.
Женщины оказались более образованными не только на воле, но и в местах лишения свободы: средний образовательный уровень в мужских ИК – 9,5, в женских – 9,6. Может показаться удивительным, что уровень образования (и по удельному весу лиц с высшим образованием – 2,2 %, и по среднему образовательному уровню – 9,8) наиболее высок среди мужчин, находящихся в ИК для отбывания пожизненного заключения. Относительно высокий и средний образовательный уровень у лиц, осужденных к тюремному заключению (9,7).
Следует отметить, что образовательный уровень осужденных в целом был значительно ниже, чем в населении.[748] Так, в 1970 г. с высшим образованием в населении РСФСР (старше 10 лет) было 4,4 %, в 1979 г. – 7,1 %, тогда как среди заключенных соответственно 0,7 и 0,8 %; со средним специальным и незаконченным высшим образованием за те же годы в населении – 8,6 и 13,1 %, среди осужденных – по 3,7 %.
Социальный состав
По переписи 1999 г. род занятий осужденных до их ареста распределялся следующим образом: рабочие – 29,3 %, служащие (включая работников правоохранительных органов – 0,4 % и военнослужащих – 1,1 %) – 3,2 %, крестьян – 1,9 %, предпринимателей – 1,8 %, учащихся – 3,7 % (в том числе – ПТУ – 1,4 %, средних школ – 1,5 %, средних и высших профессиональных заведений – 0,6 %), домохозяйки и неработающие пенсионеры – 1,4 %, безработные – 1,3 %, отбывали наказание в местах лишения свободы – 0,5 %. Удельный вес не работавших, не учащихся, не имеющих постоянного источника доходов вырос с 10,6 % в 1970 г. до 56,3 % в 1999 г. Наибольшая доля последней категории (1999) среди женщин в ИК – 70,8 % (а в ИК строгого режима – 75,6 %). Это еще одно напоминание об «исключенных».
Трудоспособность
Трудоспособность осужденных упала с 96 % в 1989 г. до 85,7 % в 1999 г. При этом доля инвалидов III и II групп несколько сократилась: соответственно с 1,6 до 0,9 % и с 2,3 до 1,2 %. Несколько выросла доля нетрудоспособных по возрасту (до 0,9 % в 1999 г.) и ограниченно годных к труду (до 11,2 % в 1999 г.). Трудоспособность в мужских ИК в 1999 г. – 84,4 %, в женских ИК – 90,1 %, в ВК – 92,6 %, в тюрьмах – 85,7 %.
В 1999 г. отбывали наказание с назначенным принудительным или обязательным лечением: от алкоголизма – 8,2 % (в 1989 г. – 21,1 %), от наркомании – 4,5 % (в 1989 г. – 2,5 %), от туберкулеза – 2,2 % (в мужских ИК для отбывания пожизненного заключения – 6,8 %), от венерических заболеваний – 0,3 % (при переписях 1989 и 1994 гг. – 0,1 %), от токсикомании – 0,1 %. Страдали психическим расстройством – 2,1 % (в ВК усиленного режима – 5,8 %).
Питание
Расчетная стоимость минимальной нормы питания на одного осужденного в первом полугодии 1998 г. составляла 225 руб. в месяц, из бюджета было реально профинансировано 142 руб. в месяц, к середине года расходы сократили до 22 руб. в месяц… Из беседы с зам. министра юстиции Ю. И. Калининым: «У нас на питание одного заключенного в сутки из бюджета всего 67 копеек выделяется». Из рассказов и писем заключенных: «Собак так не кормят, как нас», «Здесь нас морят специально – это же и есть самая главная несправедливость, что меня как животное какое-то морят голодом специально». В 2001 г. предполагалось финансирование питания на одного заключенного из расчета 22 руб., но фактически сумма не превышала 15–17 руб. на человека.
Санитарно-гигиенические условия в местах лишения свободы ниже всякой критики. Это, прежде всего, относится к следственным изоляторам (СИЗО), но в значительной степени и к колониям (ИК, ВК). В СИЗО переполненность камер, духота, недостаток кислорода и при всем этом – «питание» и «туалет» (так называемая «параша») в том же помещении. Предоставим слово сторонним наблюдателям (из отечественных правозащитных организаций и международных органов): «Открывается дверь тюремной камеры – и шибает оттуда горячим зловонием. Страшно входить в это логово, где мгла и с потолка свисает темное тряпье (это арестантское белье)», «Через сильно зарешеченное окно свет почти не поступает… Кажется, что мухи и сигаретные бычки повсюду, и нет почти никакого движения воздуха», «При входе в общую камеру в лицо ударяет волна удушливого, тяжелого и зловонного газа с запахом пота, мочи и испражнений… Кормят заключенных в камере, и в камере же они испражняются». Ежегодно летом в ряде СИЗО заключенные умирают от кислородного голодания и тепловых ударов. Из письма женщины, отбывающей наказание в одной из ИК: «Канализации здесь нет… По сути летом мы живем со всех сторон окруженные «благовониями» и мухами… Зимой постоянные перебои с ассенизаторскими машинами… Ямы [ассенизационные. – Я. Г.] переполняются, закрывают баню, прачку, умывальники и туалеты в секциях. О какой чистоте и элементарной гигиене можно вести речь?».
Объективности ради следует заметить, что к 2003 г. ситуация изменилась к лучшему, но продолжает оставаться тяжелой.
Заболеваемость
На 1 января 1999 г. в пенитенциарных учреждениях системы ГУИН МЮ находились свыше 2,3 тыс. ВИЧ-инфицированных, 92 тыс. больных активной формой туберкулеза. Туберкулез – одна из страшных проблем современной российской тюрьмы. Ежегодно около 30 тыс. туберкулезных больных поступают в СИЗО, 35–40 тыс. осужденных вновь заболевают туберкулезом. При этом отсутствуют нормальные условия содержания таких больных, необходимое питание, а потребность в лекарствах и медицинском оборудовании обеспечивается лишь на 20–25 %. Некоторые обобщенные данные о заболеваемости и смертности от туберкулеза представлены в табл. 16.4.[749]
По данным ФСИН, за последние годы ситуация начала улучшаться. Так, в 2006 г. по сравнению с 2001 г. количество больных активной формой туберкулеза снизилось в два раза, заболеваемость уменьшилась в 2,5 раза, смертность – в 3,8 раза.[750] Однако, по данным международных организаций, рост больных туберкулезом продолжался по крайней мере до 2004 г., а рост ВИЧ-инфицированных с 1998 по 2003 г. был более, чем в 40 раз.[751] На 1 января 2007 г. общее число ВИЧ-инфицированных в пенитенциарных учреждениях составило более 39 тыс. человек.[752]
Согласно справке начальника Медицинского управления ГУИН (март 1999) «по причине нехватки мест в специализированных противотуберкулезных учреждениях примерно 15 тыс. туберкулезных больных содержится в изолированных участках ИУ, а около 2 тыс. – среди здоровых осужденных. Практически полностью прекращено проведение плановых хирургических операций, неуклонно растут показатели заболеваемости, смертности и инвалидизации осужденных. Оснащение медицинской техникой и оборудованием не превышает 15 % от необходимого».
В пенитенциарных учреждениях России развивается практически неизлечимая лекарственно-устойчивая форма туберкулеза (ЛУ ТБ), ею уже заражены 20 тыс. заключенных. В связи с миллионным контингентом заключенных и высочайшим уровнем их на 100 тыс. населения, а также быстротой распространения ЛУ ТБ, страна оказалась основным источником распространения этого заболевания в мире, что давно уже беспокоит мировую общественность.[753]
Пытки
Во-первых, сами условия нахождения в СИЗО, а то и в ИК носят пыточный характер (о чем прямо говорил начальник ГУИН МВД РФ, а затем ГУИН МЮ и ФСИН генерал Ю. Калинин: «Условия в наших следственных изоляторах по международным нормам можно квалифицировать как пытки. Это лишение сна, воздуха, пространства»).
Во-вторых, пытки имеют место как для получения «признательных показаний» от подследственных в СИЗО, так и для наказания «злостных нарушителей режима» в ИК. Как уже отмечалось, незаконным физическим воздействием в отношении задержанных грешат сотрудники различных служб милиции. Не представляет исключения персонал пенитенциарных учреждений. В СИЗО имеются так называемые «пресс-хаты» – камеры, в которые помещают подследственных, не признающих свою вину, и где роль палачей выполняют другие заключенные, разумеется, за определенные льготы.[754] Печальную известность приобрели «Белые Лебеди» – пыточные колонии, куда направляются «злостные нарушители режима» из других ИК. Факты пыток многократно зафиксированы в прорвавшихся на волю жалобах заключенных, представителями отечественных и международных правозащитных организаций. Некоторые виды пыток распространены в различных регионах России и подробно описаны в прессе («слоник» – применение противогаза с прерыванием дыхания, «ласточка» – растяжка на веревках, «распятие Христа» – название говорит за себя, «конвертик» – пытаемого складывают как конверт для отправки, «смерть Бонивура»). Пытки стали повседневной практикой, заставившей «Общую газету» в конце 90-х гг. открыть постоянную рубрику «Пытки как будни России» (в последнее время эта рубрика исчезла, что вовсе не означает прекращения самих пыток…).[755]
Надо ли напоминать, что применение пыток противоречит Всеобщей декларации прав человека (ст. 5), Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, Европейской конвенции о защите прав человека (ст. 3), Конституции Российской Федерации (ст. 21) и само признается уголовным преступлением (ст. 302 УК РФ)?
В результате нашего исследования применения пыток в пяти регионах России (Санкт-Петербург, Псковская, Нижегородская, Читинская области и Республика Коми) в 2004–2005 гг. было установлено, что если среди населения этих регионов подвергались пыткам со стороны сотрудников правоохранительных органов в течение года 3,4–4,6 % жителей, то среди осужденных к лишению свободы еще до приговора суда пыткам подвергались 40–60 % обвиняемых.[756]
Тюремная субкультура
Когда общество или государство в той или иной форме отвергает или дискриминирует какую-либо группу населения, та образует субкультуру со своими ценностями, нормами, языком (жаргон, сленг), традициями, образом жизни. Интеграция субкультурных групп является следствием давления социального контроля и по степени обратно пропорциональна ему. Вот почему чем терпимее, тем более открыто общество, тем менее «злостны» его субкультуры. Описанные выше условия отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях не могут не стимулировать формирование тюремной субкультуры.[757]
За много десятилетий в отечественных пенитенциарных учреждениях сложилась достаточно устойчивая субкультура со своей иерархией (наиболее четко выраженной в мужской «зоне»), нормами («воровской закон», современные «понятия»), языком («блатная феня»). Как любая культура, тюремная субкультура со временем изменяется. Остановимся кратко на сложившейся структуре мужского контингента заключенных.
Во-первых, это неформальные лидирующие группы («воры», «блатные», «черная масть»). По данным Г. Хохрякова, в 90-е гг. они составляли 5–18 % заключенных. В этой группе (касте) есть свой лидер – «пахан», «авторитет». «Блатные – это реальная власть на некоторых зонах ["черных". – Я. Г.], власть, которая борется с властью официальной, т. е. с администрацией зоны. Кроме власти, блатные имеют привилегии: право не работать, право оставлять себе из общака все, что сочтут нужным. У блатных есть и обязанности. Правильный пахан обязан следить за тем, чтобы зона «грелась», т. е. получала нелегальными путями продукты, чай, табак, водку, одежду. Он обязан также решать споры, возникающие между другими заключенными, и вообще не допускать никаких стычек между ними, следить за тем, чтобы никто не был несправедливо наказан, обижен, обделен».[758]
Во-вторых, осужденные, сотрудничающие с администрацией учреждения («козлы», «актив», «суки», «красная масть»). Пенитенциарные учреждения, где реальная власть у администрации, носят название «красной зоны».
В-третьих, основная масса («нейтральные», «мужики», «серая масть»), составляющая 70–75 % заключенных.
Наконец, в-четвертых, «отверженные» («опущенные», «обиженные», «петухи», «голубая масть»). Они составляют 3–11 % заключенных. В «отверженные» попадают за различного рода серьезные проступки, с точки зрения тюремного сообщества, «воровского закона», а также благодаря своим личным свойствам – неопрятные, опустившиеся, пассивные гомосексуалисты. «Нарушители норм сообщества в самом деле отвергаются: у них свои и, разумеется, худшие спальные места; свой стол в столовой, места в кинозале. Они моются в бане отдельно и в последнюю очередь… Они оказываются в своеобразной "двойной изоляции": сначала их отгородило от себя общество, а затем изгнало из своих рядов собственное сообщество. Оно наказало их не только изгнанием, но и обрекло на худшие и самые тяжелые работы… Грязные, оборванные, с затравленными выражениями лиц, с глазами, в которых навечно застыл испуг… Их спасает только то, что неформальные правила поведения запрещают общение с ними. Они неприкасаемые».[759]
Названная структура носит кастовый характер. Переход из касты в касту «наверх» крайне затруднен, а для «отверженных» невозможен. Перевод из трех первых каст в четвертую возможен в порядке наказания. Законы сообщества свято выполняются, особенно у «малолеток» – в ВК.[760] В результате именно в ВК для несовершеннолетних царит невиданная жестокость заключенных по отношению друг к другу.
Администрация пенитенциарных учреждений нередко пытается использовать противоречия «черной» и «красной» масти. Печально известная «сучья война» конца 40-х – начала 50-х гг. прошлого столетия унесла тысячи жизней, но не достигла планировавшегося тюремщиками результата – истребления тюремной субкультуры руками самих заключенных.[761] К сожалению, история плохо учит, и в наши дни администрация колоний пытается всех заключенных привлечь в «секции дисциплины и порядка» («красные»), прибегая к запугиванию, побоям, пыткам. Сломленные осужденные, вступая в эти секции, начинают «прессовать» других заключенных, становясь их врагами со всеми вытекающими последствиями.
В результате необоснованного, а часто и незаконного усиления режима, 2007 г. ознаменовался значительным числом массовых волнений и беспорядков в ИК и тюрьмах страны.[762]
Пенитенциарная криминология исследует и преступления, совершаемые в местах лишения свободы. Здесь мы ограничимся отсылкой к соответствующей литературе.[763]