Есть мандельштамовский «Камень» – первый сборник стихов поэта, окончившего свои дни во владивостокском пересыльном лагере. Говорят, там он работал на каменном карьере, таким образом закольцевав свою жизнь. Остатки того карьера сохранились до сих пор.
Есть пришвинский «камень-сердце», переворачивающий заезженную метафору «каменного сердца». Что люди вообще понимают в камнях и сердцах!
У геологов есть удивительные слова, которые хочется взять себе. Месторождение – волнующее, многосмысленное слово. Камень – рождается, язык выдаёт тайное знание человека о камне; а раз рождается – то и живёт, и умирает.
Ещё есть «обнажение». Этим волновавшим моё пубертатное сознание словом геологи называют выход породы наружу. Сплавляемся не торопясь по реке, наблюдаем издали за медведями, постреливаем уток, а тут из тайги торчит голая скала – обнажение, и, значит, надо приставать к берегу, забираться на скалу и стучать по ней молотками – геологическими, клювообразными, с длинными деревянными рукоятками. «Отдал бабе три рубля за обнажение», – записал геолог в полевой книжке-«пикетажке», имея в виду, что местная жительница показала ему характерный выход породы, за что и была вознаграждена казённой трёшкой.
«Полезные ископаемые» – тут на первом месте полезность. Это отражение человеческой самонадеянности: как будто «недра» были созданы исключительно для человека, и вот теперь он делит их на полезные и бесполезные. «Полезные ископаемые» вместо камней, «водные биоресурсы» вместо рыбы – в этих канцелярско-индустриальных терминах уже нет отношения к природным «ресурсам» как к сокровищам. Но любые камни и рыбы прекрасны сами по себе и самоценны независимо от того, относятся они к «полезным ископаемым» либо «промысловым объектам» или нет.
Слово «образец» для меня имеет вполне конкретное значение – камень, который геолог прячет в особый полотняный мешочек. Поля означает полевые работы, в которых полей как таковых может не быть совсем, а могут быть тайга, реки, тундра, сопки. Аммонит – не взрывчатка, а доисторическая морская улитка, дошедшая до нас в окаменелом виде. Эпоха аммонитов, трилобитов и белемнитов для меня куда ближе и реальнее, чем, скажем, Средние века, кажущиеся фантастическими, выдуманными.
Как-то в Японии, когда все пошли в торговый центр, я замер, зачарованный, у киоска с минералами – и стоял там, пока меня не отыскали товарищи. Я обнаружил там земляков – забайкальский чароит и рязанские пиритовые аммониты. Ещё там висели каменные картины, нарисованные самой геологической историей, – отпечатки окаменелых рыб, на чешуе которых поэт прочтёт что захочет.
«Обогащение» в русской традиции имеет негативную оценочную наполненность, но в горнорудном деле оно абсолютно нейтрально – имеется в виду обогащение руды методом флотации или гравитации. Что до обогащения в меркантильном смысле, то можно сравнить поиски золота на Колыме, описанные Билибиным[18], – и то же самое на той стороне планеты у Джека Лондона; его Нежданное озеро – и наш Эльгыгытгын, открытый Обручевым-младшим тогда, когда на Аляске открывать уже давно было нечего. Природа та же, риск тот же, но другие мотивы. Там – именно что личное обогащение, половина золотоискательских рассказов – о том, кто первым застолбил участок. У нас был другой пафос – «даёшь стране металл». Старатель не имел права утаить ни крупинки золота – это было подсудное дело, да и как его продашь, если рынка драгметаллов в стране нет. Возможно, это было правильно, потому что избавляло от соблазнов, а человек слаб.
Хребет моего Приморья – Сихотэ-Алинь. Великие хребты названы магическими словами: Урал, Кавказ, наши («зауральские» или «предуральские» – смотря откуда смотреть) Джугджур, Хинган и Становой… Хорошо, что не переименовали Сихотэ-Алинь. Это лучше, чем, скажем, хребет Арсеньева – при всём уважении. Самый мистический – Урал, в котором – «ура» и «уран», архетипическая русская азиатчина и атомная современность.
Не менее интересны имена рек. Колыма (иностранцы говорят «Колима», ударяя на второй слог, и из слова начисто уходят его размах и суровость) – татарский «калым» и русское «вкалывать» вместе с «колымагой». «Колыма» созвучна с «каторгой» – трудно представить на реке с таким именем курорт. Колыма – слово тяжёлое, как могильный камень; после этого слова следует помолчать.
От речки Охоты возникло название Охотского моря, и в этом русифицированном местном топониме отлично устроилась русская «охота», «промысел». Ангара – никакой связи с европейским «ангаром». Есть странные совпадения в названиях сибирских речек и американских, но это уже – о великой миграции народов с континента на континент и о родстве американских индейцев с нашими коренными сибиряками и дальневосточниками.
Есть ряд городов с минеральными названиями, например Усолье-Сибирское или Соликамск; Апатиты; Магнитогорск; Рудная Пристань в Приморье.
Мне нравится слово «горняк», но не нравится «гора». Сказать у нас «гора» или тем более «холм» – почти неприлично. Только – сопки, которые так же отличаются от холмов или гор, как тайга отличается от леса, а уха – от рыбного супа. По «сопке» опознаётся свой.
Мне долго казалось, что сопка – слово местное, возможно даже позаимствованное у «коренных малочисленных» («Сопка ходи», – говорит арсеньевский Дерсу). Потом зацепился за «сопку» у Виктора Некрасова в «Окопах Сталинграда». Эта сопка, впрочем, могла быть объяснена довоенной службой Некрасова во владивостокском театре. Встретив сопку у раннего, дохабаровского Гайдара, в фурмановском «Чапаеве», в халхин-гольских пьесах Симонова и чеченских рассказах ветеранов постсоветских войн, – задумался.
Объяснение, конечно, можно найти всегда. Знаменитый вальс «На сопках Маньчжурии» звучит в России больше века, легализовав «сопку» как общерусское понятие, причём с батальным оттенком. Первую версию вальса Илья Шатров написал в 1906 году, сразу после русско-японской войны. Тогда вальс назывался «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии» – он посвящён памяти погибших солдат Двести четырнадцатого резервного Мокшанского пехотного полка, в котором Шатров служил капельмейстером, причём боевым. Известна история, как он вывел оркестр на бруствер и приказал играть марш, поднимая полк в штыковую на прорыв окружения. Они были талантливые парни, эти капельмейстеры – и Шатров, и Кюсс, сочинивший «Амурские волны», и автор «Прощания славянки» Агапкин.
Но есть более интересные версии. В словарях пишут, что сопками называют не только горы в Забайкалье, на Кольском полуострове и на Дальнем Востоке, но и вулканы на Камчатке и Курилах, грязевые вулканы в Крыму и на Кавказе. Происходит это слово будто бы от глагола «сопеть» – «сопящие» горы. У Даля: «сопучая горка, огненная, небольшой вулкан». Далее, археологи называют сопками определённый тип могильников, и тут уже сопку производят от глагола «сыпать»: вал, курган, сопка. В сегодняшнем языке в одну кучу смешаны насыпные и сопящие горы. Но каким образом «сопка» попала на Дальний Восток, заселённый русскими только в конце XIX века, и так накрепко прижилась, что «гору» во Владивостоке и произнести-то постесняются?
По-своему поэтичны названия элементов из менделеевской таблицы, причём не новых, как тот же менделевий, звучащий слишком искусственно, а старых – как гелий-Гелиос. Когда их называли, учёные ещё были поэтами, а небо казалось ближе.
Рутений – от Рутении-России, европий – от Европы. Не хватает элемента «евразий». Радиоактивный радий – помню конфеты из детства, которые так и назывались «радий». До этого советско-маяковского креатива нам, испорченным сникерсами и твиксами, уже не дотянуться.
Литий – похоже на «литьё», так у нас называют легкосплавные колёсные диски.
Лем ещё в 1950-м в «Астронавтах» придумал искусственный металл «коммуний».
Палладий – тут и гончаровский фрегат «Паллада», и архимандрит Палладий – один из первых русских китаеведов.
Сера, сульфур – её принято ассоциировать с дьяволом; чем так провинилась сера? Или дело в вулканических извержениях, которые принимали за выход преисподнего жара наружу?
Веско звучит свинец, ставший знаменитым благодаря пулям и типографскому гарту. Это сочетание давало много пищи метафористам – мол, слова убивают похлеще пуль (Светлов: «Пулемёт застучал – боевой ундервуд…»). В детстве мы выплавляли свинец из старых автомобильных аккумуляторов – извлекали из прочных корпусов ажурные свинцовые решёточки, вытряхивали из их ячеек засохшее крошащееся вещество, комкали свинцовое кружево и ставили в консервной банке на огонь.
«Драгметаллы» (металлы, которые добывают драгой?) получили свои названия очень давно: золото, серебро. «Платина», кажется, моложе. Металлы принято делить на «благородные», «чёрные» и «цветные», но в эпоху толерантности впору объявить войну металлорасизму.
Почему золото кажется красивее меди? Дело в том, что золото не окисляется, как медь, и потому относится к «благородным»? Или в том, что золота в природе меньше? Или в том, что у него грамотная пиар-кампания?
Сталь увековечена Сталиным. Императоры, берущие имена в честь металлов, – это утраченный нами Большой Стиль. Рискни кто-то сейчас повторить подобное – получится фарс.
Иногда в честь металлов называют целые страны, как серебряную Аргентину.
Ёмкое, глубокое, медитативное старое выражение «редкие земли».
«Металл в голосе». А скажи «галоген в голосе» или «газ в голосе» – смешно, бессмысленно. В глазах некоторых литературных персонажей появляется «металлический блеск» – это потому, что при слове «металл» представляется нечто твёрдое и блестящее, отсюда же – и цвет «металлик». Но некоторые металлы больше похожи на мыло или вообще на жидкость.
Ртуть, серебро, золото, олово, железо, медь – гениальные сочетания звуков, классика словостроения, по сравнению с которой новые слова кажутся постмодернистской игрой. Эти слова – из самых первых, как дерево, вода, огонь, камень, солнце. Олово, тулово, варево. Латунь, так похожая на латынь, – наверное, между собой металлы разговаривают на латуни.