– Где тебя Дикий носит, Рубин?! – взревел Сол после того, как осмотрел меня с головы до ног и отвел нас к прилавку, чтобы не стоять на дороге и пропустить людей. – Я же велел ждать возле тиса! Решил, что тебя снова дикарь какой утащил. О чем ты думаешь?!
– Это я у тебя хочу спросить!
– Что?
– Ты снова бросил меня! Мало того что целовать передумал, так еще и унесся куда-то, словно тебя петух клюнул в… Погоди, а где твоя кроличья маска?
– Какая еще маска?
Совсем недавно Сол нуждался во мне так отчаянно, что держал на весу и рассыпался в любовных признаниях лихорадочным шепотом, преисполненным мольбой больше, чем все песнопения вёльв, которые мне доводилось слышать. Но сейчас же на ожесточенном лице Сола не осталось и намека на нежность. Будто тени, отбрасываемые факелами, обточили его черты ножом, сделав их еще острее. Губы стянулись в тонкую линию, а между бровей пролегли морщины, неестественные для его неувядающей юности. Солярис даже сорвал с головы свою воронью маску, задранную на лоб, чтобы я увидела его ярость и страх. Чтобы, наклонившись и в упор посмотрев мне в глаза, он мог твердо спросить:
– Где ты была все это время, Рубин? И с кем, скажи на милость, ты целовалась?
– С тобой, – выдавила я, хотя в глубине души уже знала: это вовсе не так.
– После того, как я уладил неразбериху с Мелихор и Сильтаном, я отправился играть в кубб с Кочевником. Рубин, ты же знаешь, что это долгая игра. Так объясни мне, я не понимаю…
Я и сама ничего не понимала. А затем с площади, где плясали ряженые и пахло забродившими яблоками в заздравной чаше, протрубил дозорный горн. Солярис попытался схватить меня, остановить, но было поздно: вырвавшись, я бросилась на зов. Всего несколько шагов по направлению к площади – и праздничная сладость в воздухе сменилась смрадом разложения. Овощи на прилавках и общих столах, фрукты, мясо и даже выпечка вдруг начали портиться, расползаться на волокна и гнить. То же самое произошло и с Яблоневым человеком: плоды на нем почернели, а зелень пожухла, – и даже с цветочными венками на головах Матти и Тесеи, мимо которых я проскочила.
Летний Эсбат вдруг превратился в тлен и рассыпался прахом прямо у нас на глазах.
Преврати неделю в год,
Преврати год в век,
Я не могу заставить свою любовь заговорить со мной
И прийти к ней на ночлег.
– Кроличья Невеста! – зарыдала толпа. – Что же делается-то?!
Подведи коня к хомуту,
Подведи кота к миске с молоком,
Ах, я не могу заставить свою любовь сесть мне на колени,
И целовать ее тайком.
Ветер погнал по стремительно пустеющей площади коричнево-желтые листья, и я, добежав до священного тиса, с ужасом увидела то, чего не должен видеть ни один человек на земле.
Священное древо, сердце великой Столицы, осыпалось и погибло.
4. Под златом маски рубиновой напасти
«Похоже, ярл Найси не соврал насчет погибшего урожая: в наши земли пришла болезнь. Ллеу именовал ее Увяданием».
Такое письмо я отправила Мидиру в Фергус на рассвете, когда успокоила городскую толпу и возвратилась в замок, чтобы теперь успокоить саму себя. Каждый раз, стоило мне хоть на секунду прикрыть глаза, сидя на собрании Руки Совета, как я видела кроличью маску из червонного злата, словно ее образ отпечатался на внутренней стороне моих век.
Как двойник Соляриса выглядел, что он делал, что говорил – советники сыпали одинаковыми вопросами, но резко замолчали, когда я вынужденно поведала не только о нашей с подражателем беседе, но и о поцелуе. В этот момент на лицо Сола, тихо держащегося позади возле окна, упала тень от поднятой сквозняком шторы, скрыв от меня его выражение. Он как раз только присоединился к Совету, пробыв в Столице на два часа дольше моего в попытках выследить притворщика если не по памяти очевидцев, то по запаху. Конечно же, ничего не получилось. Сол даже меня понюхал, мои волосы и одежду, чтобы убедиться: у того, кто притворялся им, не было своего личного запаха. Похоже, у него вообще ничего своего не было.
Когда я пересказала события летнего Эсбата в мельчайших деталях, даже Ллеу, которого однажды Сенджу обманул подобным образом, посмотрел на меня, как на умалишенную. Он несколько раз уточнил, ничего ли я не путаю, ведь одно дело – подделать чужой лик, а другое – поведение, речь и воспоминания, коими обладали лишь я и Сол. «Он пригласил вас на танец, потому что вы обещали танец Солярису?.. Хм. Может быть, он подслушал вас где-то? Ведь чтобы знать столь интимные вещи, нужно быть не сейдманом, а шпионом», – сказал Ллеу. Однако я не сомневалась, что шпионом двойник не был – он знал то, что знаю я, совсем по другим причинам.
Красная прядь в волосах, как капля крови в бочке меда, стала в два раза шире после Эсбата, обагрив почти половину моей головы. Я обнаружила это, когда зашла в купальню и посмотрелась в зеркало, чтобы привести в порядок потекшую по векам краску. Что бы ни коснулось меня тогда под священным тисом, оно принесло с собой яд.
«Не касайся. Вы враги. Увидишь – тотчас же беги!»
Зал Руки гудел несколько часов кряду даже после того, как Кочевник и Мелихор, самые громкие из присутствующих, покинули его. Гвидион причитал о неизбежном голоде, который ждет Дейрдре уже к зиме, если Увядание доберется до ферм и охотничьих угодий к югу от Столицы. Матти составляла письма остальным туатам под мою диктовку, а Ллеу изучал сухие тисовые ветви, голые и безжизненные, доставленные ему наутро после праздника – те отломил и разбросал по городу обычный теплый ветер, до того рыхлым стало некогда могучее древо. Я же снова и снова прокручивала в голове прошлую ночь, но ничего примечательного в ней больше не находила. Только приходила к одной и той же мысли раз за разом: именно об этом нечеловеке меня и предупреждал Совиный Принц. Тот, кто губит урожаи, изничтожает зелень, жизнь и краски; то, что противоположно Року Солнца, от которого я спасала свой народ, но то, что все еще может его уничтожить.
Красный туман. Неужели это он, обретший форму? Как такое возможно? Если так, то почему преследует меня? Чего хочет в этот раз, когда у него и так есть все?
Я продолжала думать об этом даже несколько часов спустя, сидя на окне в своих чертогах и разглядывая карту туата Дану в томительном ожидании полудня, когда мы с Солом должны были встретиться за воротами крепостной стены. Небо за окном напоминало персиковую дольку, такое же солнечное и яркое, как вчера. Словно кошмар летнего Эсбата привиделся нам всем во сне, и не было тех криков, с которыми народ разбегался по домам и прятал своих детей от гнили.
Словно сам мир пока еще не ведал, что умирает.
– А может, сложить несколько дейрдреанских гобеленов, ну тех, с аляпистым мильфлером, которые не шибко жалко? Ты говорила, принц Оберон подарил ей несколько таких, наверняка в быту пригодятся, раз она их вместо скатерти использует. Или лучше собрать корзинку с едой? Наверняка в лесу не найти ни сыра, ни добротной кровянки. А что насчет платьев? Лесные вёльвы носят платья?
Маттиола выдавала предложения быстрее, чем я успевала ответить хотя бы на одно из них, потому мне оставалось только кивать головой и периодически отрываться от карты, чтобы посмотреть, как она суетится по комнате. Всего за полчаса, как я сообщила ей, что мы с Солярисом отправляемся в Рубиновый лес, она успела насобирать нам в дорогу столько даров для задабривания Хагалаз, что потребовалась бы телега, попытайся мы утащить их все. Не в силах выбрать, что лучше преподнести вёльве-отшельнице, Маттиола водрузила поверх остальных вещей даже рыжего кота-крысолова. Она почти умудрилась затолкать его в кожаный мешок, пока тот ее не цапнул.
– Ты переусердствуешь, – сказала я, свесив с подоконника ноги, которые всегда ощущались такими легкими и свободными в мужских походных штанах. Стрелка на часах, сооруженных Гектором и приделанных к дымоходу камина, уже почти подобралась к заветному часу. – Мы вернемся к вечеру, максимум к утру. Не думаю, что Хагалаз откажет нам в помощи, когда узнает, чем обернулось это ее «сейд сломает сейд». И да, у нее уже есть кошка, а платья она не носит. Только юбку и повязки.
Маттиола наконец-то остановилась и, смерив раздутую сумку-узелок оценивающим взглядом, вывернула ее обратно мне на постель с недовольным «Фр-р!».
– Тогда возьмешь то, что осталось с праздничного ужина, – сказала она тоном, не терпящим возражений, и я кивнула, понадеявшись, что на этом она успокоится.
Разложив все сокровища обратно на свои места и оставив только съестные угощения, Матти тяжко плюхнулась в старое кресло, истыканное иголками для шитья, где из-за страха напороться на них никогда не сидел никто, кроме нее самой. Именно с этого места она обычно выбрасывала в медную чашу раскаленные угли и задавала вопрос о будущем заговорщическим шепотом, после чего я хватала кочергу и пыталась сложить головешки в какое-нибудь предзнаменование. – Надеюсь, эта вёльва и вправду знает, что нам делать с Увяданием и тем, кто его распространяет. Ведь если все живое гибнет, даже наш священный хранитель-тис, то эта погибель и до ее Рубинового леса добраться может… А его же неупокоенные души хирда сторожат. Ох, нельзя такому лесу погибать, нельзя! Худо всему Кругу будет.
Вместо ответа я постучала кольцами по оконной раме, накаленной солнцем, и мысленно воздала молитвы пропавшей Кроличьей Невесте, дабы встреча с Хагалаз прошла гладко. Уж если она не найдет решение, то, может, хотя бы укажет путь к нему. Желательно такой, ради которого мне не придется снова умирать.
– Рубин?
Мышцы ныли после короткой утренней тренировки с легковесным мечом, которую я провела тайком вместо завтрака, вымещая на соломенном чучеле злость. Боль, разливающаяся по окрепшим рукам, была моим наказанием за то легкомыслие, с которым я веселилась на летнем Эсбате. Пила, ела, танцевала, играла, даже целовалась – словом, делала все, лишь бы не исполнять королевский долг. Не пойди я в Столицу, возможно, и не было бы никакой хвори, сгубившей все запасы и труды крестьян. Поделом мне и несчастья, и предательство ярлов, и очередные нарушенные гейсы.