Когда они наконец вернулись к столику, Нэд был еще бледнее, но настроение его заметно улучшилось. Он стал разговорчив и подшучивал над Айрис так, словно знал ее не меньше моего.
Я подумала, как хорошо, что мне теперь не надо ревновать. Я считала, что Айрис не может понравиться Нэду, хотя и забавляет его. Конечно, ему еще не приходилось встречать таких красивых девушек. И все же меня задели его оживление и непринужденность в обществе Айрис.
— Кристи, желтый цвет тебе очень к лицу, — сказала она. — Ты выглядишь в нем такой хрупкой.
— Если ты хочешь сказать, что я выгляжу в нем бесцветной, можешь не стесняться, — сказала я, как мне показалось, с достоинством, ибо теперь я была свободна от Айрис, теперь она не могла ни обласкать, ни обмануть, ни обокрасть меня.
— Мяу, фр-р, фр-р! Нэдди, вам не кажется, что Кристи — злюка?
— Нет, Крис хорошая, — ответил Нэд.
Они с Айрис смотрели друг на друга.
— Какой миленький цветочек! Нэдди, у вас в петлице бесподобный цветок! Айрис очень хотелось бы получить его на память. Она собирает цветы.
Нэд заколебался.
Внезапно центр тяжести этого вечера, этой недели, всей моей жизни переместился. Я почувствовала, что люблю, что мне грозит опасность, и от тоски и страха сжалось сердце.
— Ведь Кристи позволит подарить этот цветочек своей подруге. Правда, Кристи? — она коснулась моей руки.
— Это цветок Нэда.
Мне стоило немалых усилий произнести эти слова. Да, всегда так было. Ничего не изменилось. Все та же старая обида. «Вы позволяете ей все отнимать у вас! — сказал бедняга Кейт. — Почему вы позволяете ей это?
Пальцы Айрис прикоснулись к гвоздике. У нее был шаловливый и лукавый вид. А во взгляде, который она бросила на меня, светилась настоящая нежность, какую нередко испытывают друг к другу соперницы.
— Можно или нельзя?
— Пожалуйста, если вам так хочется, — ответил Нэд. — Но цветок уже увял. — Он отстранил протянутую руку Айрис, немного задержав ее в своей, затем вынул цветок из петлицы и воткнул его Айрис в волосы.
— Вы просто душка! — воскликнула она. — Кристи, какой он милый! Ты счастливица, просто счастливица. Ты обязательно должна привести его ко мне, обещай!
И вдруг я услышала, что обещаю ей это. Я была на грани слез. Я вовсе не была ни взрослой, ни сильной, как мне казалось, и я ненавидела Айрис за то, что она лишила меня моей силы и драгоценной уверенности. Мне захотелось, чтобы Нэд поскорее увел меня отсюда.
— Я смертельно устала, — сказала я.
Нэд подозвал официанта.
— Ну, хорошо, — сказал он, а затем, повернувшись к Айрис, спросил: — Вас подвезти? У меня машина.
— Как это мило! Но, увы, я не могу. Я должна быть на какой-то глупой вечеринке и если не потороплюсь, то не смогу даже сменить грим. — Она звонко засмеялась. — А это совершенно необходимо. Клянусь, я бы с удовольствием сменила и лицо, если бы это было возможно.
Она нагнулась, чтобы поцеловать меня. От нее пахло фиалками от ароматных лепешек, которые она, как это ни странно, действительно любила.
— Мне кажется, он очень мил, — сказала она мне так, словно мы с ней были одни. — Желаю вам бездну счастья, и не забывай свою бедную одинокую подружку, которая обожает тебя. — Затем она повернулась к Нэду и окинула его задумчивым взглядом. — Нет, я, пожалуй, не буду вас целовать. Мы еще недостаточно знакомы. — Она погладила его по щеке гвоздикой, которую он ей подарил, и убежала, провожаемая удивленными и восхищенными взглядами публики.
— Пойдем, — сказал Нэд. Оживление его моментально исчезло. Потом уже, когда мы ехали в машине домой, он заметил:
— Очень смешная девица.
Мне тогда показалось, что он сказал это лишь для того, чтобы обмануть меня. Как и все, он не устоял перед чарами Айрис, он позволил ей обворожить себя. Она готова была отнять у меня даже Нэда, который мне, собственно, уже не нужен.
— Она может позволить себе быть смешной, — ответила я сухо, — но вот когда это позволяет себе взрослый мужчина…
— Да, она забавная.
— Она очень красивая.
— Конфетная красота. Не чувствуется характера.
— Однако ты охотно подарил ей этот дурацкий цветок.
— Простая любезность.
— Вздор! — воскликнула я, а сердце мое чуть не разрывалось от горя. Они теперь обязательно встретятся. Они договорились об этом во время танцев.
Нэд вдруг остановил машину. Мы были на Гровенор-Плейс. Неожиданно налетевший ветер зашумел деревьями дворцового парка. Нэд протянул ко мне руки. Я бросилась ему на шею.
— На следующей неделе, — сказал он, — как было решено.
— На следующей неделе.
Волнение от его близости еще никогда не было таким сильным. Я впервые испытывала его и испугалась.
— Все будет хорошо, — сказал он. — Мы будем счастливы.
— Конечно, будем.
— Мне было нелегко эти дни, — сказал он и, отстранив меня, снова взялся за руль.
В этот вечер я ложилась спать в состоянии восторга и странного смятения и думала, что не усну. Но я тут же уснула и проспала без сновидений до шести часов утра, когда с наступлением рассвета серая комната спешила принять знакомые очертания, чтобы не дать мне увидеть свои таинственные ночные превращения. Я села на постели, трезвая, полная дурных предчувствий, страстно желая, чтобы кто-нибудь вошел, поговорил со мной и успокоил, — кто угодно, пусть даже Нэд, которого я совсем не хотела видеть (как могла я мечтать о нем?), потому что я поняла, что натворила Айрис.
Она явилась, как бог из машины, равнодушный, коварный, озорной бог, само воплощение зла, и вырвала мою судьбу из моих рук.
Она предала меня.
Часть третья
Глава I
Хэттон предупредил меня, что мне не понравится подарок, но он ошибся. Это были красивые часы с циферблатом в виде солнечного диска в ореоле лучей; их выбрал сам мистер Бэйнард, который вспомнил, что год назад я любовалась такими же часами у нас в конторе. Это неожиданное внимание со стороны человека, от которого я меньше всего этого ожидала, тронуло меня до слез. Я не любила контору, но теперь, когда пришло время с нею расстаться, мне казалось, что я покидаю что-то обжитое и близкое, своих друзей, прощаюсь с известным ради неизвестного. Я стояла в кабинете мистера Фосетта, меня окружали мои бывшие сослуживцы, держа стаканы с хересом, и я пыталась найти слова, которые звучали бы убедительно.
Натянутость церемонии прощания несколько разрядилась, когда выяснилось, что часы слишком тяжелы для меня и мне одной не довезти их на автобусе. Хэттон вызвался помочь мне, но мистер Бэйнард резким голосом заметил, что он должен съездить в отель «Клэридж» к некой миссис Фиппс за деньгами. Мистер Фосетт предложил было мисс Клик проводить меня (глаза бедняжки наполнились слезами, ибо она торопилась на свое первое свидание в парк Кен-Вуд), но потом поднял часы и убедился, что они тяжелы даже для нас двоих. Тогда он предложил Хэттону вызвать для меня такси.
— Конечно, за мой счет, — сказал он, а затем заторопился: — Мне пора. До свидания, мисс Джексон, и желаю всяческого благополучия в вашей новой жизни.
— Время не ждет! — в свою очередь воскликнул мистер Бэйнард. — Если я не потороплюсь, мне влетит от жены. В нашей семье любят пунктуальность. — И на прощание заметил специально для меня: — Нашей новенькой придется прежде всего научиться пунктуальности, или ей не поздоровится у меня.
Он ушел, ушел и мистер Фосетт. Мисс Клик, для которой я была уже в прошлом, незаметно исчезла, спеша навстречу своему счастью.
Только мисс Розоман и Хэттон помахали мне на прощанье рукой, когда я уселась в такси и положила рядом с собой свой подарок. Мне было обидно, что остальные не захотели дождаться этой минуты. Ведь произошла такая важная перемена в моей жизни, а многие перемены переносятся легче, если их смягчить соответствующей церемонией. Но, видимо, эта перемена была важна только для меня одной; при этой мысли я почувствовала себя маленькой и одинокой. Я говорила себе, что должна радоваться тому, что рассталась с утомительной и однообразной рутиной ради жизни, полной приятных волнений и надежд. И все же, глядя в окно такси на мелькавшую мимо Риджент-стрит, на деревья Сент-Джеймсского парка, колышущиеся под жарким и пыльным осенним ветром, на проплывшую мимо арку, на Конститьюшн Хилл и огромную колесницу, словно уносящуюся в небеса, я почувствовала невыразимую грусть. Нащупав рукой один из лучей циферблата, проколовший зеленое сукно, в которое были завернуты часы, я крепко ухватилась за него, словно за протянутый мне палец.
Теперь мне кажется, что последние дни моей свободы то мелькали мимо, как сумасшедшие, то тянулись невыносимо медленно. Иногда, особенно когда я просыпалась при первых лучах рассвета, я испытывала такое чувство страха, что мне хотелось удержать неуловимое время, скупо отсчитывать его минута за минутой, замедлить его бег. Иногда же время казалось мне бесконечным. Но вот наступил важный день в моей жизни и пронесся мимо, непонятный и незапомнившийся.
Свою свадьбу я встретила, терзаемая сомнениями и в то же время замирая от радости обманчивых надежд. Сейчас мне кажется, что все утверждения, будто день свадьбы «незабываем», являются чистейшим заблуждением, во всяком случае если речь идет о двух непосредственных участниках ее. Они слишком стремятся осознать важность этого критического в их жизни события, чтобы оставалось место для других эмоций; они ничего не видят, кроме калейдоскопического мелькания деталей. И наиболее определенным из всех чувств, знакомых им в этот момент, является чувство удивления и неожиданного разочарования от того, что они в сущности не способны проникнуться радостью этого события и вся значимость его ускользает от них, оседая где-то в далеких уголках памяти. На своей собственной свадьбе в церкви Святого Варнавы в теплый золотисто-желтый осенний день я обнаружила, что все мое внимание сосредоточено только на туфельках, которые подарила мне Каролина, на зеленых атласных туфельках, которые мне потом никогда не пригодятся, но которые в тот момент означали для меня понимание и дружбу. Я еще больше теперь любила Каролину. Мысль о ней успокаивала меня.