— Здравствуйте, Нэд. Рад видеть вас, — Дики встал со стула и стоял, слегка балансируя на одной ноге. Он не чувствовал себя виноватым, да к этому и не было причин, но в присутствии Нэда его почему-то всегда подмывало на старые мальчишеские выходки.
— Дики только что вернулся из Германии, — сказала я, — Он видел много такого, о чем тебе будет интересно услышать, — попыталась я заинтересовать Нэда.
Но Дики самым роковым образом вдруг сказал:
— Мы также погрустили о старых добрых временах.
Нэд молча посмотрел на него. На мгновение мне показалось, что он сильно выпил, но это было не так.
— Пожалуй, мне пора топать восвояси, — сказал Дики. Он тихонько свистнул и сделал ногой какое-то замысловатое па.
— Я тоже так считаю. — Голос Нэда прозвучал необычайно отчетливо. — Уже поздно.
Но я не могла мириться с подобным унижением.
— Глупости, — сказала я, — всего только половина одиннадцатого. Я сейчас сварю свежий кофе, а Дики расскажет о Германии.
— Нет, послушай, — пробормотал Дики, — я действительно должен идти домой. Завтра рано на работу.
— Надумаете еще зайти, заходите, когда я дома, — сказал Нэд.
Резким голосом я сказала Нэду, что это глупо.
— Я не разрешаю заходить, когда меня нет дома, — ответил он. — Мне, черт побери, это совсем не нравится.
— Послушайте, Нэд, — сказал Дики. — За кого вы меня принимаете? Я не Дон-Жуан. — Сейчас ему можно было дать не больше семнадцати. С чувством неуместной ревности, которую мы способны испытывать даже к тем, кого не любим, я вдруг вспомнила его мальчишескую записку к Айрис: «Конечно, я не принц…» Между нами и Нэдом снова непреодолимой преградой встала разница в возрасте. — Не верите, спросите Крис, она вам скажет.
— Мне нечего спрашивать мою жену. Предлагаю вам заходить, когда я дома, а не тогда, когда меня нет.
— Я сама его пригласила, — сказала я.
Дики молчал. Нэд и я смотрели на него. Я заметила, как он изменился, и мне показалось, что я почти не знаю его. Я вдруг испугалась его, как пугалась Нэда. Мы не знаем людей. Мы не можем знать их. Мы почти всегда ошибаемся.
Небрежным, незнакомым мне тоном Дики сказал:
— Вы ведете себя как грубиян.
Нэд вспыхнул. Он ожидал нападения, но не такого; мальчишеский характер этого выпада застал его врасплох. Он ответил так же по-мальчишески.
— Сам грубиян. Убирайся отсюда, чтоб я больше тебя здесь не видел.
Дики повернулся ко мне. Теперь он чувствовал себя лучше и полностью овладел собой.
— Мне очень жаль, Крис. Это ужасно несправедливо по отношению к тебе. Как жаль, что это случилось из-за меня.
— О, пустяки, — довольно глупо сказала я.
— Убирайся отсюда, — повторил Нэд и дотронулся до рукава Дики.
Дики отступил назад.
— Если вы выйдете со мной за дверь, — сказал он, — я готов драться с вами. Нельзя, черт побери, дать человеку по морде в его собственном доме, так по крайней мере меня учили. Нельзя бить его и в своем собственном. Остается в таком случае парк. — Он говорил так, словно был немного пьян, произнося отдельные слова совсем невнятно.
Нэд улыбнулся. Он дотронулся до моего плеча, словно приглашал поддержать его.
— Не слишком ли мы стары для таких забав?
— Я — нет, — сказал Дики.
Они смотрели друг на друга в молчании, странно похожем на дружеское.
— Я готов выйти, — сказал Нэд.
— Нет, ты не пойдешь, — вмешалась я. — Ах, если бы вы знали, как глупо вы оба выглядите! — Я была так зла, что готова была выместить свою досаду даже на Дики.
— Не вмешивайся, Крис, — сказал Нэд.
Я велела Дики уйти. Он посмотрел сначала на Нэда, потом на меня. Нэд молчал. В окно влетела большая коричневая бабочка и ударилась о лампу.
Дики пожал плечами, улыбнулся мне своей обычной застенчивой улыбкой, дурашливой, обманчивой, насмешливой.
— Ладно, если ты этого требуешь, Крис. Надеюсь, мы еще увидимся. — Взмахнув рукой, он поймал бабочку, послушал, как она бьется у него в кулаке, и выпустил ее в окно. — Бедняга. Ну, я пошел.
Когда он ушел, мы долго прислушивались к его удалявшимся шагам.
— Грубиян, — как-то неуверенно сказал Нэд. Поболтав пустым кофейником, он заглянул в него.
Я сказала:
— Ты не позволяешь мне писать стихи, ты не позволяешь мне встречаться с новыми людьми, ты прогнал всех моих друзей.
— Он придет, не бойся.
Нет, сказала я, он не придет. Никто никогда больше не придет.
Потом я говорила ему, что я несчастна, что мы разлюбили друг друга и что это случилось уже давно. Неужели он сам этого не видит?
— Нет, не вижу.
Даже в эти минуты я, однако, помнила о своих обязанностях жены и хозяйки. Взяв кофейник, я предложила сварить свежий кофе.
— К черту твой кофе! — вспылил Нэд.
Он был озабочен, но не больше, чем если бы старался определить на карте расстояние от точки А до точки Б. Разговаривать с ним было очень трудно.
Я сказала ему, что хочу быть свободной, что больше не могу с ним жить. Он должен дать мне развод (я с гордостью произнесла эти слова, свидетельствовавшие о том, что я стала совсем взрослой), и мы расстанемся и не будем делать вид, что это для нас большое горе.
— Не будь большей дурой, чем ты есть, — сказал он все с тем же сосредоточенным и задумчивым видом.
— Мне не хотелось бы, — сказала я, — лишать тебя сына. Ты сможешь навещать его.
Странно, каким нереальным все это казалось даже мне. И все-таки я знала, что это так, что пришел конец притворству и нелепой надежде, что я выдержу эту скучную, безрадостную жизнь.
— Зачем мне разводиться с тобой? — спросил Нэд небрежным, почти веселым голосом. — Разве ты мне изменила? С кем? Ведь не с Дики же? За это я готов поручиться.
Я сказала, что мы должны говорить об этом серьезно. Он обязан понять, что я не шучу.
— Ты тоже не можешь требовать развода, — продолжал Нэд, — потому что я не давал тебе повода и не собираюсь давать. Не можешь же ты требовать от меня, чтобы я сам себя оклеветал. Я человек честный. — Он умолк. — Так что видишь, с разводом ничего не выйдет.
— Я говорю серьезно, — сказала я. — Я не могу больше жить с тобой. Тебе тоже будет лучше без меня.
Он схватил меня за руку.
— Вот и этом ты ошибаешься. Мне не будет лучше. — Он посмотрел на меня. В глазах его были злость и страдание. Он часто моргал, словно ему больно было смотреть, — Перестань, — сказал он, — не надо ломать комедию.
Глава III
Поначалу план созревал где-то в темных тайниках моего сознания, — лишь позднее я по-настоящему поняла, почему нашла для Эмили другую квартиру, по меньшей мере на расстоянии мили от моего дома, и помогла ей поскорее переехать. Потом мои планы стали более смелыми и определенными. Однако я продолжала убеждать себя, что мои первые пробные поиски работы объясняются прежде всего тем, что мне необходима перемена в моей монотонной и нелегкой жизни с Нэдом. За Марком будет кому присмотреть днем, а если я устроюсь на работу, я даже смогу нанять постоянную няню. Нэд позлится немного, но я не думаю, чтобы он серьезно запретил мне работать. Сейчас он готов сделать для меня все, кроме, правда, одного, в чем я больше всего нуждаюсь. Ласки его были лихорадочно-исступленными, словно он уходил на войну и дорожил каждой минутой, проведенной вместе. Он водил меня всюду и раза два даже покупал цветы.
Мои первые попытки найти работу были действительно пробными: знакомство с колонкой объявлений в газете, письмо в ответ на одно из объявлений, где требовался гораздо более опытный работник, чем я, — я не ждала, да и не хотела, чтобы мне на него ответили. Еще рано было что-то решать.
Кажется, Нэд рассказал на Меддокс-стрит о нашей размолвке, ибо я больше не видела его родителей. Наступил июль, и, оглядываясь назад, я удивляюсь, какой спокойной и почти веселой я была. Несомненно, это было спокойствие решимости, ибо я уже приняла решение. Внешне как будто ничего не изменилось, но подспудно во мне шла упорная и неутомимая работа.
Я позвонила Каролине. Готова ли она снова видеть друзей? Как она живет? Я соскучилась по ней.
— Детка, я обязательно скоро появлюсь, — ответила она, — обязательно. Я заставлю себя сделать это. Но пока мне это плохо удается. Как Нэд?
Я коротко поведала ей о крахе моего замужества. Она, казалось, не была удивлена.
— Что же будет дальше?
— Не знаю, — ответила я. — Что-нибудь да будет.
— Ты совсем не любишь его, бедняжку, ни чуточки? — спросила она, словно пародируя свой прежний легкомысленный тон.
— Нет, — сказала я, и мне вдруг стало жалко и себя, и Нэда. — Как это ужасно — разлюбить, — добавила я.
— О, это все ерунда, — сказала Каролина. — Я уже говорила тебе, что я отношусь к тем, кто за… ты знаешь, о чем я говорю. Но я не романтик. Не то что ты. Просто я не могу взять себя в руки.
Ей хотелось сказать мне, что она одинока и что ей трудно примириться с этим. Она спросила, видела ли я утреннюю газету: Айрис в Буэнос-Айресе родила своего первенца.
— Ручаюсь, что у него ужасно негигиеничная колыбель, — сказала Каролина, — Младенцу наверняка нечем дышать от тюлевых занавесочек и бантов. Айрис, несомненно, закажет две дюжины фотографий, типа пасхальных открыток, на которых младенец будет выглядывать из сапога, словно котенок.
Она пообещала в ближайшее время навестить меня, но когда, она сама еще не знает. Повесив трубку, я поняла, что Каролина потеряна для меня так же, как и остальные мои друзья.
Однажды утром, отправившись в Вест-Энд за покупками — это было моим еженедельным развлечением, утешением и иллюзорной свободой, — я обнаружила, что совершенно бессознательно направляюсь в сторону площади Ватерлоо. Что-то подсказывало мне не думать об этом, а просто идти, куда несут ноги, — разбираться буду потом.
Я вошла в кабину лифта, чувствуя, как горит лицо и учащенно бьется сердце. Перед дверью я остановилась и прочла золотые буквы вывески, словно впервые видела их.