Нарабатывая материал, Нолан также узнал о советских «засекреченных городах» – закрытых поселениях, не отмеченных на картах и заброшенных после ядерных испытаний. Так у злодея появилась предыстория: Сатор вырос на руинах засекреченного города Стальск-12 и оттуда начал торговать оружием после крушения Советского Союза – как отмечает Прийя, это был «самый опасный момент в истории ядерного вооружения». Фильм начинается с пролога-ограбления в Киевской опере, бруталистском здании эпохи СССР, а заканчивается в Стальске-12, городе-призраке, где «серый бетон и заброшенные заводы окружены террасами рудных карьеров». «Довод» – это безумный боевик о бетонном брутализме, кинопоэма небоскребов, с которой не сравнится даже «Темный рыцарь: Возрождение легенды». В поисках локаций для первой сцены Нолан, а также его художник-постановщик Нэйтан Краули и оператор Хойте ван Хойтема штудировали книги о советском брутализме: например, «СССР: Конструкции космического коммунизма» Фредерика Шобена, «Этот брутальный мир» Питера Чедвика или «Восточные блоки» издательства Zupagrafika. Наконец они остановились на старом спортивном комплексе Горхолл в Эстонии – он был возведен для Олимпийских игр 1980 года и тогда назывался «Дворец культуры и спорта им. В.И. Ленина». Позднее здание было заброшено, и теперь ему предстояло сыграть роль Киевского оперного театра.
«Как вы помните, Америка объявила той олимпиаде бойкот, – говорит Нолан. – А здание это невероятно красивое, с потрясающим дизайном и стенами, которые опускаются в зал. Однако в последние лет десять оно было заброшено. Так что нам пришлось провести серьезный ремонт. Здание буквально разваливалось на куски: оно было здорово придумано, но дешево сделано. Никогда раньше не видел столько бетона, мы были в бешеном восторге».
Еще одним важным источником вдохновения для Нолана и Ван Хойтемы стали верфи компании Maersk в Дюнкерке, которые они посетили за несколько лет до «Довода». «Нам дали брошюру с изображениями всяких удивительных кораблей, которые они строят в разных странах мира. Поразительная инфраструктура с огромным визуальным потенциалом – нас это немало увлекло. Мы искали натуру в портах Норвегии и Эстонии, где у Maersk стоят гигантские краны, очень функциональные и хитро спроектированные. Этот мир интересовал нас намного сильнее, чем футуристичная реальность шпионских фильмов со всеми их навороченными мониторами, графикой и тому подобным. Такие технологии мы видели уже не раз, они стали обыденностью. Нам же хотелось показать нечто более реальное. Инфраструктура промышленного судоходства или ветряные мельницы, которые мы снимали в Дании, – у них есть свой особый вес, особое материальное присутствие. Это чудесные, красочные сооружения (там все либо ярко-синее, либо ярко-желтое) с совершенно необычайной эстетикой».
Спортивный комплекс Горхолл в Таллине, Эстония, построенный архитектором Райне Карпом к летней Олимпиаде 1980 года в Москве. В этом здании Нолан отснял пролог «Довода» с Вашингтоном.
Если своей визуальной философией «Довод» обязан Иосифу Сталину, то интеллектуальным праотцом фильма является Роберт Оппенгеймер. Ядерное деление лежит в основе главного макгаффина сюжета – инвертированной радиации, а премьера изначально была намечена на 17 июля, всего через день после очередной годовщины первого атомного взрыва, проведенного Оппенгеймером в пустыне Нью-Мексико в 1945 году. Ученый назвал полигон «Тринити» в честь стихотворения своего любимого поэта Джона Донна. Огненный шар поднялся ввысь на три километра, а его зарево было эквивалентно мощи сразу нескольких полуденных солнц; даже на расстоянии свыше 160 километров можно было разглядеть взрыв, а с 32 километров – почувствовать его жар. «Одни засмеялись, другие заплакали. Большинство молчали, – вспоминал позднее Оппенгеймер. – Я припомнил строку из священной книги индуизма, Бхагавадгиты. Когда Вишну пытается убедить Принца исполнить свой долг, он решает впечатлить его, принимает свое многорукое обличье и говорит: “Я – Смерть, разрушитель миров”». После того как эти слова произнес Оппенгеймер, фраза «Я – Смерть, разрушитель миров» стала одной из самых известных строк Бхагавадгиты. Однако слово на санскрите, которое ученый перевел как «смерть», нередко переводят как «время», и в издании Penguin Classics эта строка звучит так: «Я – всесильное Время, разрушитель всего сущего».
Оппенгеймер – идеальный наследник Фауста; и, кстати, однажды в 1932 году он даже пародировал героя Гёте на конференции в копенгагенском Институте Нильса Бора вместе со своими коллегами-физиками Вольфгангом Паули, Паулем Эренфестом и Джеймсом Чедвиком. По той же причине Оппенгеймер прекрасно оттеняет интеллектуальные искания самого Нолана. Ученый был высок, худ и всегда на взводе, а его аристократизм граничил с высокомерием. В дни после ядерной бомбежки Хиросимы и Нагасаки Оппенгеймер оказался на грани нервного срыва. «Он безостановочно курил, снова и снова», – вспоминала Дороти МакКиббин, администратор лаборатории Лос-Аламос при Манхэттенском проекте. Как-то раз Оппенгеймер пребывал в особенно расстроенных чувствах, и секретарша Энн Уилсон спросила его, в чем дело. Тот ответил: «Я не могу не думать обо всех этих бедных людишках». Через два года после того, как бомба в Нагасаки испепелила почти 80 тысяч человек, 25 ноября 1947 года Оппенгеймер выступил в Массачусетском технологическом институте с открытой лекцией на тему «Физика в современном мире». Там он сказал: «В каком-то грубом смысле, который не заглушить ни пошлостью, ни юмором, ни гиперболами, физики познали грех, и это знание они уже не утратят». Это лишь одно из многих послевоенных выступлений Оппенгеймера, в которых он пытался осмыслить свои противоречивые чувства насчет атомных технологий; сборник таких речей Роберт Паттинсон подарил Нолану на вечеринке в честь окончания съемок «Довода».
«Физики познали грех», – сказал в одной из своих знаменитых речей отец атомной бомбы Роберт Оппенгеймер. Позднее он расширил свою мысль: «В своей гордыне мы решили, будто знаем, что будет лучше для человечества. Но для ученого это противоестественно».
«Читаешь – и оторопь берет, – говорит Нолан. – В этой книге ученые пытаются понять, что же они выпустили в мир. Как управлять такой силой? Это ведь совершенно чудовищная ответственность. Мир получил эти знания, и что теперь делать? Слова с языка не воротишь. Подарок мне сделали весьма искусный и продуманный; ведь мы с вами выросли в постъядерный век. У Грэма Свифта в “Земле воды” есть целый кусок про апокалиптическое мышление. Мы выросли под сенью невероятно разрушительного знания. И если бы этой технологии не существовало, мир бы не много потерял. В фильме “Сердце ангела” есть цитата из Софокла (это единственная причина, по которой я с ней знаком): “О знанье, знанье! Тяжкая обуза, когда во вред ты знающим дано”[140]. Как правило, познав явление, мы обретаем над ним силу. Но что, если верно обратное, и, обретая знание, мы оказываемся в его власти?»
Американское кино – кино глаголов: стрелять, целовать, убивать. Нолан расширил этот список собственным словарем: забывать, спать, грезить. А самый опасный из его киноглаголов? Знать. «Даже если ты отомстишь, ты не узнаешь, что сделал это», – говорит Натали в «Помни». «Неважно, знаю я или нет, – отвечает Леонард. – Если я чего-то не помню, это не значит, что мои действия лишены смысла». По злой иронии, когда герой наконец-то находит убийцу своей жены, он не хочет принять правду. И финальную интригу задает совершенно другой вопрос: сможет ли Леонард забыть то, что знает? «Вы специально убили Хэпа?» – спрашивает Элли детектива Дормера в «Бессоннице». «Я не знаю, – отвечает измученный герой Пачино. – Я уже не знаю». Эти мучения знакомы всем протагонистам Нолана. Они вышли из викторианской эпохи с ее уверенностью во вселенной и провалились в мир, где нельзя быть уверенным ни в чем. Искусствовед Джон Рёскин, если собеседник позволял себе усомниться в его теориях, говорил: «Я не просто верю в это, сэр! Я ЗНАЮ это». Так же и герои Нолана – Рёскины в реальности Эйнштейна, где знание можно (и нужно) постичь лишь до определенных пределов, и эти пределы сводят их с ума. «Ты говорил, наука признает, что мы многого не знаем», – настаивает Мёрф (Маккензи Фой / Джессика Честейн), убежденный адепт научного метода. Однако перед ней встает невыносимый вопрос: знал ли ее отец о том, что экспедиция не планирует возвращаться на Землю («Мой отец знал это? Он бросил меня?»); ответ сокрыт от нее по ту сторону черной дыры. «Есть вещи, которые нам не суждено узнать», – размышляет Ромилли. Подобно роману Генри Джеймса «Что знала Мэйзи» (который на самом деле посвящен тому, чего Мэйзи не знала), творчество Нолана маятником качается меж двух полюсов: тем, что Джеймс называл «неудержимой жаждой познания», и опасением, что «есть такой род знаний, за который приходится платить намного больше, чем оно того стоит».
Лучший совет в «Доводе» дает персонаж-ученая в исполнении Клеманс Поэзи: «Не пытайся понять. Почувствуй». Нолан по своему обыкновению приглашает зрителей не мудрствовать, а на время просмотра отдаться во власть фильма. Кажется по-своему неизбежным, что творческий путь режиссера привел его в эту точку. Шпионский триллер со всей привычной для жанра роскошью (ветряные мельницы, спортивные катамараны, русские олигархи и закрытые лондонские клубы), но сюжетом про героев, которые должны как можно быстрее забыть важную информацию. Обычно шпионы охотятся за секретами, добывают коды запуска ядерных ракет или карты маршрутов через Хайберский проход[141]. Но в «Доводе» борьба идет за столь опасную технологию, что «даже узнать ее истинную природу – значит проиграть», как говорит один из персонажей. Ему вторит Прийя: «С инверсией необходимо сделать то, чего не удалось сделать с атомной бомбой, – предотвратить ее изобретение. Разделить и сдержать распространение информации. Незнание – наше оружие»