Братья горестно застонали.
Городище осталось прежним. Такие города всегда остаются прежними, хоть и меняются незримо с каждым новым восходом солнца: один булочник успевал разориться, потому как не углядел в муке крысиный помёт, на его место тут же приходил другой; разъевшиеся профессиональные нищие, уже не походящие на голодающих, заменялись на вызывающих большую жалость; женились, рожали, переезжали, бросали опостылевшую столицу или, напротив, рвались к толпе в надежде на лучшую жизнь… Люди были разные, а город — один и тот же.
У ворот, как всегда, лениво проверяли приезжих стражники, больше напоминающие ростовщиков, собирающих долги.
— Ты, ты! Куда лезешь? Не видишь, тут все своего часа ждут! — ругался маленький толстенький охранник. Ему приходилось смотреть на всех снизу вверх, что, само собой, злило лишь сильнее. — Ну-ка, покажь зубы! Покажь, сказал!
Серый покачал головой:
— Ничего не меняется…
— Как это ничего? — возмутился Радомир. — Неужто ты думаешь, что ваш надежда и опора не заимел нужных знакомств в столице? Нынче купцам без друзей никак. Есть у меня ключик и от этого замка.
Приятель подмигнул и выудил из-за пазухи сверкающую под холодным солнцем монету. Знай охранники, сколько таких же припрятано у купцов за голенищами сапог, под подкладками сумок и в хитрых поясных кармашках, нипочём бы не пропустили, пока не вытрясли бы всё до гроша. А то как же? Целых пять человек, к тому же, с козой! По серебрушке с каждого за въезд! Купцы? Торговать приехали? По две! Один явно ранен? Стало быть, на руку не чист. Три серебрушки! Две телеги, набитые подпорченными, но всё ещё лучшими в городе шкурами? Да тут золотая жила, не иначе!
И это в случае, если нам очень-очень повезёт, и никто из дознавателей не окажется настолько умён, чтобы распознать оборотней. Тогда хоть сразу в петлю.
— Эй, друг! — Радомир натянул на лицо улыбку заместо страдальческой гримасы, точно и не мучает его язва, и, не стесняясь, растолкал народ и хлопнул по спине толстячка, с особым тщанием осматривающего беззубую старуху на предмет клыков или, что куда лучше, лишней монеты. — Сколько лет, сколько зим?! Ты, я смотрю, большим человеком стал!
Охранник сморщился, изо всех сил стараясь припомнить имя приятеля, но обошёлся и без него:
— А то! Или ты думал, мне до старости суждено грязные подворотни проверять? Вот, нынче тут.
— Уж не заместо ли Береста тебя поставили? Не видать его, — рыжий сделал вид, что, чтобы заглянуть коротышке за плечо, нужно привстать на цыпочки.
— Берест вконец сдал. Его разве по харчевням теперь искать, — толстячок попытался скрестить руки на груди, но получилось только поверх живота. Всем своим видом он показывал, что на месте Береста нипочём бы не упустил столь хлебную должность.
— Зря он так, конечно, зря. Но что уж, — Радомир аккуратно отвёл собеседника в сторонку и понизил голос. Теперь разве что мы с Серым могли расслышать, о чём они беседуют. Остальные стражники не решались окликнуть отошедших, но и нас не пропускали. Недовольно оглядывали честные лица и широкие улыбки, а обыскивать-допрашивать не спешили.
А хитрец между тем продолжал своё дело:
— Я тебе так скажу: коли, как у тебя, голова на плечах, без заработка не останешься. Вот, к примеру, монета. Золотая, — лицо стражника озарило понимание. Теперь-то он знал, что не зря лясы точит с похожим на лиса мужиком. — Я ж могу её тебе за просто так отдать, верно?
— Верно, — осторожно подтвердил коротышка.
— А ты точно так же можешь хорошего друга впустить в город без лишней мзды, так? Ведь одна монета лично тебе — это куда лучше, чем десять, но в казну, ага?
— Ага, — стражник заворожённо смотрел, как сверкающий кругляшок исчезает в его кошеле, и только когда тот окончательно спрятался, очнулся: — И правда, что это я, любезный? Проходи, не жалко. Купцы в Городище всегда желанные гости.
Радомир напоследок обнял «приятеля» и, не теряя времени даром, забрался в телегу, нырнувшую в ворота сразу после того, как толстячок согласно кивнул остальным завистливо вздыхающим сторожам.
— Ты ж сто лет в столице не был, — заметил Тонкий, — откуда стражника знаешь?
— А я его и не знаю, — легко сознался рыжий, — Береста вот знал. Хороший мужик, надо б его отыскать. Но золотая монета — она, знаешь ли, способствует завязыванию дружбы.
Нет, всё-таки с купцами путешествовать — это не на своих двоих. И в город пустили без допросов и придирок. Даже не пришлось следить, чтобы ненароком не напугать какую зверюшку: шарахнулась бы от волчьего духа — и считай прямиком в темницу нас отправила. А так часть-другая, и мы уже за неприступными стенами. Никто и подумать ничего не успел, даже не возмутились, что без очереди влезли.
А какой постоялый двор! Не чета тем, что могли в прошлый раз позволить себе мы с мужем. Небольшой, сразу видно, не каждого гостя здесь ждут, не всякому найдётся место, зато высокий — словно три избы на дружке стоят! Терем, а не дом! С резной дверью, украшенной хитрой вязью. Не иначе ветви переплелись и испуганно замерли при виде ножа искусного мастера.
У входа нас словила дородная румяная красавица, сразу сообразившая, что угождать по первой нужно Радомиру, потому как и деньгами распоряжается он (ну, и просто симпатичный). Подставила под шлепок круглую попку, похихикала, многозначительно подмигивая, отрядила мальчонку почистить да покормить измученных, почти два дня шедших без отдыха, лошадей, и отвела дорогих (хитрец сразу сунул девке монетку за сообразительность) гостей за дальний неприметный столик.
— И козочке хлеба! — купец ласково почесал ревниво прихватившую его губами за рукав подругу между рогами. Ни на миг с ней теперь не расставался. Смешно сказать, до кустов ходили в месте!
Добрые люди вовсе животину бы в дом не пустили, но Радомир не пожалел приплатить, с честными глазами заявив, что это его заколдованная сестрица. Хозяин двора почесал в затылке, подумал, но решил, что с теми, кто платит, спорить вредно для здоровья: узнавшая об упущенной прибыли жена и прихватом огреть может. Разрешил.
Чернушка скосила жёлтый глаз на сдобную красавицу и проникновенно заблеяла: вот тебе, разлучница! По заду он кого угодно хлопнуть может, а кормит токмо меня!
— Вот так приключения надо приключать! — рыжий скормил козе мякиш и наконец блаженно вытянул ноги. Опрокинул залпом полкружки пива, что притащила подавальщица, обойдя Чернушку по широкой дуге.
Мы с мужем недоумённо переглянулись. Купцам бы дрожать от страха, наперво, добравшись до людей, от нас подальше держаться. А они ничего, смеются, пиво хлещут, гороховой кашей с томлёной свининкой заедают да облизываются. Тонкий и Толстый хоть помалкивают, понимая, что не им геройствовать, а Радомир знай веселится и строит планы:
— Нам сейчас главное надо вашу оборотницу в город не пустить, правильно я говорю? — большая деревянная ложка черканула между жирным кусем мяса и зеленоватой горкой. — Есть у меня знакомцы, которым под силу такое устроить. Попросить, конечно, хорошо придётся, но договоримся. Сыскать бы его только…
— А сами отсидимся за воротами? — с надеждой булькнул в кружку Тонкий.
— А то ещё как-то можно? — здоровенный ломоть румяного хлеба мелькнул и скрылся во рту Толстого. — Чего мы супротив оборотней?
Радомир откинулся на стуле назад, опасно закачавшись на задних ножках:
— Раньше тебя это не пугало.
— Раньше я не знал, что они меня сожрать могут!
— Да чего они там могут?!
— Можем, — влезла я.
— Ещё как! — подтвердил Серый.
Толстый округлил глаза и повёл в нашу сторону ладонью: могут, дескать, чего споришь?
Чернушка показала над столом рога, ненавязчиво намекая, что кого-кого, а Радомира мы точно не обидим.
— Стало быть, носу не кажем? — решил всё-таки уточнить Тонкий, с надеждой выныривая из не по размеру крупного для его тощей ручонки сосуда.
Серый задумчиво размазывал кашу по краям тарелки, смешивая с мясными кусочками:
— Вы — не кажете. А мне придётся выглянуть.
Я кашлянула. Муж точно и не заметил, увлечённый игрой. Я кашлянула снова — молчок.
— Нам придётся, — докончила я, пнув его под столом, чтоб не решал за двоих.
— Ай! — подскочил Радомир. — Чего дерёшься?
Коза под столом мстительно куснула обидчицу за колено.
Волк долго внимательно смотрел на меня, потом передёрнул плечами и до обидного равнодушно поправился:
— Нам придётся.
— И что ж вы супротив целой стаи сделаете? — нахмурился Толстый, наполняя кружки пивом по второму кругу.
— Найдём что, — я опрокинула свою, пока в остальные не налили, и подставила снова. Во рту второй день сушило, а голова нет-нет, да кружилась. Вот уж бьёт, значит любит! Я Серому припомню его спасительную оплеуху!
Уж не знаю, что там муж задумал, а мне точно есть, с каким подарком идти в гости к любимой свекрови. Не сунулся бы только зазноба под горячую руку, а остальных не жалко.
Волчица недовольно заурчала: ей не нравилось то, что я собиралась сделать. Но какой у нас выбор?
— Я не пущу её к людям, — Серый решил, что напряжённая тишина возникла из-за общего испуга: совладает ли молодой волк с жестокой матерью?
Я в этом очень сомневалась. Он, кажется, тоже. Но всё одно не отступался. Храбрый и дурной. Совершенно неисправимый. Знает, что снова останется ни с чем, проиграет, хорошо, если не помрёт, а всё одно упрямо идёт, не сворачивает. И за что полюбила? Уж не за то ли, что всегда стоял на своём?
Хорошо бы и его от беды огородить. Мало ли, кого Смерть заберёт, когда устанет ждать? Не нужно, чтобы он был рядом.
Волчица показала зубы: себя спасай, пустоголовая, не думай о других!
Я припомнила звенящую тишину, вырывающуюся из губ матери.
О себе и думаю! Семья — это я и есть. Кто я без них? Одинокая холодная и жестокая? Как Чёрная богиня?
Не бывать этому!
Если же не станет тех, других… Тех, кто не моя семья… Если снесёт Городище, проглотит стаю… Что ж, они мне — никто.