Придётся выживать.
Я снова принюхалась.
Они даже не пытались скрываться. Воняло потом, дымом и кровью. А ещё, еле уловимо, — ненавистью. Холодной, пустой, годами взращиваемой и подкармливаемой. Так могла пахнуть только она.
Агния.
Раньше, может, я её немного жалела. Но больше нет. Женщина, разлучившая меня с мужем и готовая сделать это снова. Женщина, которая может стать моим спасением, если я окажусь достаточно жестока.
И я окажусь. Должна.
Ну конечно, они почуяли меня издалека. Да и я не таилась. Оборотни, наверное, думали, что иду просителем. Подпустили и готовились смеяться. Невдомёк, что я пришла с войском: заспанные лесовички, не решающиеся отпроситься на боковую, незримо шелестели листьями; полевик, осуждающе поглядывающий на лесных соседей, катился близёхонько; водяные показывали округлые лица из промёрзших луж… И их становилось всё больше. Откликались на зов, спешили, мчали выполнить приказ отмеченной Смертью.
И Она. Ночь. Тьма. Богиня.
Шла следом, не отставала. Шептала на ухо, торопила. Сколько ещё времени мне отмерено? День? Или миг?
Марена ждала платы слишком долго.
— Уже соскучилась?
Агния стояла у затухающего под утренней прохладой костра. Прямая, строгая. Не морщилась ни от порывов ветра, ни от летящего в глаза снега. Идол из стужи и льда: не вздрогнет, не шелохнётся. И только тонкие губы того и гляди изогнутся в едкой усмешке: она помнила испуганную, едва обращённую, не умеющую договориться со зверем девчушку. Откуда бы ей знать, как много может изменить одна седмица?
— А ты, никак, заждалась? Встречаешь с хлебом и солью?
Я привстала на цыпочки, осматриваясь. Ни хлеба, ни соли. Зато целое войско тут. Хмурые волки — кто в человечьем обличье, кто в зверином — от мала до велика, все здесь. Никого хозяйка не оставила в селении, всех готова положить под воротами Городища. Бабы прятали глаза: Василиса стыдливо отворачивалась, серьёзная Доброгнева смотрела прямо, не оправдываясь, близняшки обернулись зверями и прикрывали носы, едва подрагивая от страха — их-то, почти детей, первыми положит защищающаяся дружина.
А ведь радушно принимали совсем недавно.
Мужики почти все сидели перекинувшись, кто клубочком, кто поджав хвосты. Выкусывали блох, правили кольчуги, подгрызали оставшиеся с ужина косточки. Лишь Пересвета не хватает. Видать, поумнее прочих оказался и не пошёл за сумасшедшей бабой. Они ждали приказа, с любопытством наклоняли головы: что пришла?
— Щенят на бойню пригнала? — я, обогнув недовольно заурчавших охранников, подошла, пнула в огонь наметённый снежный бархан. Пламя недовольно зашипело, силясь побороть холод и погреть ещё хоть малость. Никак. Потухло.
Агния не обернулась к умирающему костру. Так же она не обернётся, когда её стая станет умирать. Снова.
— Я веду своих детей домой, — гордо подняла она подбородок. — Мы заберём наше по праву.
Оборотни согласно шевельнулись.
— Агния нам зла не пожелает, — заслонил названую мать Данко. Он остался человеком: правая рука сломана. От волка на трёх лапах толку меньше, чем от бойца с одной рукой. Я сделала вид, что не услышала глупого подхалима, небрежно отстранила его с дороги, снова уставилась на ту, за кем пришла.
— О, так ты этим оправдываешься? — Агния поперхнулась от негодования, а я возликовала: выдавила-таки что-то живое из этой чёртовой бабы!
— Мне не за что оправдываться! — волчица пригладила волосы.
Я медленно обошла её, не забывая закидывать костёр снегом. Ни к чему нам сейчас жар:
— Так твои волки знают, что большинство из них умрёт? Что Городище охраняется, что за воротами сидит дружина с оружием? Как думаешь, что быстрее: волчий прыжок или стрела? Я так думаю, стрела. А если болтов окажется два? А дюжина? Скажите мне, волчатки, вы хотите умереть?
Оборотни переглянулись. Они никогда не трусили. Знали, на что шли. Но биться собирались мужи. Опытные, готовые голову положить ради будущего семей. А если семей не станет, за что же бороться?
— Если Агния прикажет, — твёрдо кивнул Данко.
— А вы хотите, чтобы умерли ваши дети? Вот ты, — я схватила за шкирку ближайшего волчонка. Его мать попыталась цапнуть меня за руку, но Агния вскинула свою раньше, и та не двинулась с места. — Вот ты хочешь умереть?
— Ты надеешься, что они послушают тебя и разбегутся? — страшная женщина словно изучала меня, следила за каждым словом, ожидая, когда я скажу лишнее, и можно будет закончить игру. — Они не разбегутся. Я — их вожак. Мать! Ты когда-нибудь любила кого-то так сильно, что готова была отдать за него жизнь?
Я рассмеялась:
— Может, ты удивишься. Но я пришла именно за этим.
Вот только собиралась отдать чужую жизнь, а не свою.
— Ты не представляешь, как легко иногда исполняются желания.
Волчица махнула рукой, подзывая давно мнущихся в нетерпении волков. Два зверя и два человека. На одну меня. Лестно!
Данко прерывисто засопел, неуклюже полез за кистенём.
Я отбросила пищащий комок в сторону, вздохнула, делая шаг в бездну.
Пора.
Пора!
— А ну разошлись! — прорезал мрак звонкий, до щемоты знакомый голос. — Моя жена — мне её и лапать! Своих тискайте!
Разрывая снежное покрывало, единым махом вместе с ударом ветра, он сиганул в самую гущу. Волки разлетелись в две стороны, не ожидая подвоха и пинка под хвост. Данко без лишних слов юркнул в сторону, баюкая повреждённую руку.
Уже лишь наполовину человек, в разошедшейся по шву рубахе, с вытянутой мордой, с когтями и сверкающими азартом глазами, Серый ловко подцепил под коленку нападавшего покрупнее и уронил его на второго — поменьше.
Те, конечно, очухались сразу, но вот незадача: без команды не умели ни драться, ни думать. Остановились, вылупившись на Агнию, ожидая приказа.
Высокий, гибкий и ловкий оборотень ухватил меня за локоть:
— Ты действительно думала, что я упущу тебя снова? Каким же дурнем ты меня считаешь?!
Я вежливо промолчала.
— Ратувог, — Агния протянула руки к сыну, — я верила, что ты вернёшься.
— Моё. Имя. Серый! — муж показал матери язык и демонстративно прижал меня к себе. — Ты совсем с глузду двинулась или как?! Собираешься вести в бой баб? Щенят? Ты в своём уме?! Хотела, чтобы я принял своё наследие, так будь по-твоему, — оборотень расправил плечи, показавшиеся внезапно шире обычного, и громко чётко продолжил: — Вожак стар и глуп. Он не может больше вести вас. По праву наследия я бросаю вызов Агнии!
Её брови взметнулись вверх. Восхищаться сыном, что наконец-то повёл себя, как мужчина, или приказать скрутить зарвавшегося сопляка, пока он и правда не помешал делу? Он ведь победит. Серый вырос сильным и умным волком. Хоть и не самым сообразительным мужем.
— Я принимаю вызов, — женщина, похожая на ледяную статую, внезапно растянула губы в улыбке: — Мы сойдёмся, как только войдём в город. Я верну наш дом, а после отдам тебе власть. Вы можете пойти с нами и сражаться вместе с настоящей семьёй. Показать, что вы — достойны стаи. А можете… стоять истуканами. Наступаем!
Молчаливые звери, за миг до того готовые задуматься, признать право наследника и оставить войну, разом поднялись и единой волной направились к Городищу.
Они уходили, таяли в снежной дымке. Последняя надежда, последняя возможность, моё спасение! Они уходили, Серый стоял рядом и бессильно сжимал кулаки.
А Тьма лизала пятки.
Выползала из-под земли, сгущаясь, оживая, цепляясь костлявыми руками за живую плоть.
И Серый — последний, кто должен быть рядом в этот миг, — взял меня за руку.
— А вот этого я не ожидал, — он глубокомысленно почесал в затылке, — и что теперь делать?
Я лопатками чуяла пока ещё невидимую теряющую терпение Мару. А последняя надежда на спасение скрывалась за поворотом. Нет уж! Так просто не уйдёшь! Надо остановить их! Поймать, отвлечь, удержать… Мне нужна только Агния, но, если придётся отдать Марене каждого из них, чтобы выкупить не только себя, но и не вовремя подоспевшего мужа, я это сделаю.
— Как что? Догонять!
Они не пройдут дальше ворот. Уж на что Радомир способен — это языком молоть. Если он только нашёл своего знакомца, город уже превратился в неприступную крепость. А уж у стен я не оплошаю. Никуда не денется свекровушка.
— Верта-а-ай! Поворачива-а-ай!
Белая пелена подняла на миг занавесь, подпуская встречных поближе, заигрывая с ними вьюгой, норовя сбить с ног. Один, повыше, шёл чуть наклонив голову, упрямо, не прикрывая лица от кусачих снежинок; второй постоянно сбивался, вертелся, точно проверяя кого-то третьего, вытирался рукавом и размахивал руками.
Радомир! Голос и запах выдали друга прежде, чем стало можно разглядеть лица: его и сурового мужика с военной статью, скоро шагающего чуть впереди. Вот и верная Чернушка показалась: не отставала, бочком, испуганно вдыхая метель, от ветра не понимая, откуда несёт звериным духом, торопилась следом. Этим-то что в безопасности не сиделось?!
— Поворачивай! — не замолкал рыжий. — Назад! В лес!
Волки опешили. Они готовились к войне, шли убивать, а тут им дорогу преградили два безоружных не по погоде одетых взволнованных мужика. Защитнички! Вот их-то первыми Агния и положит.
А мне как быть? Спасать? Спасаться?
«Свою шкуру лучше выторгуй», — советовала волчица.
«Друга спасай, потом о себе думай!», — кричала женщина.
Я закрыла уши ладонями.
Хватит! Обе! Замолчите сейчас же! Сколько можно, Богиня-мать?! Разрываться надвое, решать, кто дело говорит, а кто бредит?
Воочию увидела: сходятся в схватке женщина и волчица. Яростные, ослабленные постоянной враждой, нетерпимые. Каждый раз, когда нужно выбирать. Снова и снова, изнуряя, обескровливая одна другую битвой, сжигая то единственное, что могло помочь поладить, запугивая и заставляя забиться в самый дальний уголок кого-то третьего, кого-то, кто раньше был хозяином изодранной в клочья души.
Когда-то я умела принимать решения сама. Без оглядки: плохо ли поступаю, хорошо ли. Делала, как сердце велело. А там уж пусть обе души между собой спорят, лишь бы меня не вмешивали!