— Давайте выбирать делегата! И пусть он туда к ним съездит. Я предлагаю Рюдигера. Он не подведет! А потом расскажет нам, как там и что.
Толпа подхватила последние слова:
— Пускай едет Рюдигер!
— Рюдигера!
Этот хор сделал выборы ненужными. Мощный бас Гаммера, спросившего — нет ли других предложений, был еле слышен сквозь шум.
— Рюдигера! — кричали в ответ.
Некоторые скандировали это имя хором.
— Послать Рюдигера!
— Только не забудь съездить в Кривой Рог! — крикнул Рюдигеру Генрих Вендт.
Лес поднятых рук утвердил кандидатуру Рюдигера. Когда тот начал благодарить за доверие, откуда-то сверху раздался властный голос:
— Немедленно очистить двор! Второй смене спуститься в шахту. Это собрание противозаконно. Прекратить немедленно! На территории предприятия политические акции запрещены! Генеральная дирекция требует соблюдения установленных порядков.
Каждый из двух тысяч узнал резкий голос оберштейгера. Но он потонул в лавине возмущенных и насмешливых выкриков. Из-за строений вблизи конторы показался отряд из двадцати пяти полицейских. Шум перешел в крик. Множество рук в мгновение ока расхватало штабель рельсовых накладок. Полицейские отказались от попытки пробраться сквозь толпу к лестнице раздевалки и сосредоточились у ворот. Бледное лицо оберштейгера, маячившее в окне над настилом, исчезло, когда метко брошенный камень разбил стекло.
Вечером накануне отъезда Рюдигер вместе с женой пришел в гости к Брозовским. Он уже был весь в ожидании предстоящей поездки и говорил только о трудностях с паспортами, полицейских придирках и о долгом пути до Москвы.
Ради гостей Минна истопила печь в комнате. Это делалось только по большим праздникам.
— Папа, это правда, будто дома у Рюдигеров есть настоящий письменный стол, как у директора школы? — спросил Вальтер, которому в этот вечер разрешили не ложиться спать дольше обычного, чтобы он тоже попрощался с дядей Фридрихом. Попрощаться с человеком, который уезжал в Советский Союз!
— Кто тебе рассказывает такие вещи? — изумленно спросил Брозовский.
— Линда Бинерт. Она говорит, что Рюдигер — бонза. Как это понять? Это главный в профсоюзе, да?
— Ты же сам знаешь, что Рюдигер — забойщик на Вицтумской шахте. А что ты ей ответил?
— Глупая гусыня!
— Это не ответ. Браниться нельзя. Скажи просто, что Рюдигер такой же горняк, как ее отец.
— Она говорит, что ее отец выдвинется. Тогда он нам покажет. Я сказал, что мой отец скорей им покажет. К нему ходят все люди и советуются с ним.
Тут пришли Рюдигеры, и разговор прервался. Лора Рюдигер, тоненькая темноволосая женщина, села на плюшевый диван и усадила Минну рядом. Вскоре беседа потекла по двум руслам. Мужчины говорили о поездке в Россию, а женщины о своих хозяйственных заботах. Вальтер стоял тут же и слушал, открыв рот. Господин Рюдигер был такой, как всегда, а видел он его много раз. И на что ему письменный стол?
С грохотом ввалился Юле Гаммер. Он тащил тяжелую корзину. Пауль Дитрих помог ее внести.
— Присаживайтесь, — пригласила Минна. — А тебе пора пожелать всем спокойной ночи! — сказала она Вальтеру, который прятался за спиной старшего брата: он знал, что сейчас его пошлют спать.
Потребовалось веское слово отца, чтобы он покорился. Вальтер нехотя подал каждому руку и ушел.
Минна и Лора Рюдигер говорили шепотом. Лора проводила Вальтера грустным взглядом. Рюдигеры были бездетны. Еще в молодости ей пришлось перенести тяжелую операцию, она очень страдала оттого, что не могла иметь детей. Уже несколько лет управление приютами упорно отказывало ей с мужем в праве на воспитание. Лора захотела удочерить круглую сироту, дочь слесаря-железнодорожника, убитого во время Капповского путча.
— «Путчисты и каторжники не имеют права воспитывать детей, их жены — тоже. Государство таким не доверяет», — сказал мне чиновник из управления, — рассказывала Лора сочувственно слушающей Минне. — Они отдали это несчастное существо сперва сестрам милосердия, потом — в приют, а мать умерла от вторых родов…
До прихода гостей Минна говорила мужу:
— Жена Рюдигера очень уж интеллигентная. Не знаю, о чем с ней и говорить. Ведь такие рассуждают о вещах, в которых я не разбираюсь.
И вот она с ней уже на «ты», как это принято среди жен горняков.
— А святоши выбьют из нее живу душу.
— Но ты ведь можешь подать еще одно прошение.
Они так увлеклись беседой, что и не заметили, как разошелся Юле Гаммер.
Между тем Юле выгрузил содержимое корзины на стол. Он угощал компанию своей смородиновой настойкой, славившейся на всю округу.
— Давайте стаканы! Моя настойка получше малаги! — утверждал он. — Выпьем, пока холодное, товарищи.
— Ты, Юле, грешник и соблазнитель, — сказал Рюдигер, отведав глоток.
Юле принялся петь уже после третьего стакана. Шелковый абажур с зелеными бисерными подвесками на лампе слегка заколебался. Кулаки Юле с такой силой отбивали такт, что стол трещал. Юле чувствовал себя у Брозовских как дома. Здесь, в этой самой комнате, вскоре после войны, когда Юле возвратился из английского плена, за два дня до свадьбы, Брозовский принял его в партию.
— «Проклятьем заклейменный», — уверяю тебя, Фридрих, это понимают все. Во всем мире. Это — как пароль. С этим ты пройдешь через весь Советский Союз, уверяю тебя, — убеждал он Рюдигера, который сокрушался из-за незнания русского языка. Юле пел «Интернационал» так, что стекла дребезжали.
— Если тебе и в самом деле удастся попасть в Кривой Рог, расспрашивай обо всем, товарищ Рюдигер, ничего не забудь. Но прежде всего узнай, как у них живет молодежь. Везет же тебе, — в Советский Союз!..
Лицо Пауля Дитриха раскраснелось, глаза сверкали, но не от вина, — к неудовольствию Юле, он только пригубил его. Он весь пылал от восторга. Жена Юле, у которого Пауль вот уже несколько недель жил в квартирантах, сказала ему:
— Постарайся, чтобы хоть один остался трезвым. Моего Голиафа ведь не удержишь.
— Не будь слюнтяем, допей стакан, — потребовал Юле. — Русские горняки тоже пьют, когда у них праздник. А у нас разве не праздник, друзья?
— Почему бы ему и не попасть в Кривой Рог? Ведь делегация-то горняцкая? Значит, и едет к горнякам, — рассуждал вслух Брозовский. — Слишком глупо было бы Рюдигеру встречаться только с крестьянами или, скажем, моряками. Да так и не делают. На шахте имени Феликса Дзержинского ты найдешь своего брата шахтера, Фридрих. Нет, там тебе надо побывать непременно, — говорил он.
Рюдигер пожал плечами. Он был сегодня оживленнее и веселее, чем обычно. Уши его горели.
— Конечно, я буду настаивать. Думаю, будет неплохо, если я там, на месте, еще раз скажу о нашей дружбе. Но…
— Ты должен этого добиться! — Гаммер вошел в раж. Он обнял Рюдигера так, что у того ребра затрещали.
— Последнюю разопьем только с тобой, — уговаривал он утомленного Рюдигера, размашисто хватая бутылку. Удар ладонью в дно — и пробка пулей вылетела из горлышка.
— Твое здоровье, Фридрих! Нас им не одолеть. Только зря ты мне не дал положить тех полицейских на лопатки. Нехорошо с твоей стороны. Какого им черта надо было на нашей шахте?
Он сделал несколько больших глотков и передал бутылку Рюдигеру.
— Будь здоров, Юле! — Рюдигер тоже выпил прямо из бутылки. — Праздник так праздник! А насчет полиции ошибаешься. Ты ведь сам смекнул, что ее специально вызвали. Позже, когда мы сумеем убедить большинство, тогда поговорим об оставшихся.
— Чепуха! — заорал Юле.
— Да пойми ты, — Рюдигер заставил его сесть, — девять тысяч проголосовали сейчас на всех шахтах. Это проняло господ из генеральной дирекции куда крепче, чем два избитых полицейских. Девять тысяч, целая армия! За них идет нынче борьба.
— Ты, конечно, прав. — Юле даже вспотел. — Но так трудно…
— Трудно, разумеется, но игра стоит свеч, — Рюдигер объяснил, за что идет борьба и почему стоит бороться. Он развеселился и начал язвить. Лора бросила на него долгий взгляд. Но он только рассмеялся.
Один лишь молодой Брозовский сидел в этот вечер молча в сторонке. Он грустно смотрел в свой стакан. Такая поездка! Везет же этому Рюдигеру, быть бы на его месте…
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Вскоре Рюдигера, как и его товарищей по путешествию, охватило лихорадочное нетерпение, но он изо всех сил старался держаться спокойно. Познань, Варшава, обширные восточные области Польши, советская пограничная станция Негорелое, первые часовые с красной пятиконечной звездой на шлемах, Смоленск, Березина и, наконец, Москва — златоглавая столица, древний Кремль с золотыми куполами, и под его стенами на Красной площади — великий Ленин, всколыхнувший весь мир…
Товарищи из Рурского угольного бассейна, из Цвиккау, Аахена и Барзингхаузена, шахтеры, добывающие бурый уголь под Цейтуцером, с открытых выработок Биттерфельда и Зенфтенберга, забойщики из каменноугольных шахт в Сааре и из рудников Вестфалии, откатчик из битумной шахты в Оберрёблингене и его сосед из Нижней Баварии, горняк с калийных копей Рёна и товарищ из Штасфурта, рудокопы из Зигерланда и забойщик с мансфельдских шахт — пятьдесят два часа спорили они, от Берлина до самой Москвы, два дня и две ночи. О сне никто и не думал.
До самой польской границы им не давали покоя отечественные соглядатаи. Рюдигер забавлялся, видя, как краснолицый дядя с бычьей шеей безуспешно пытался завязать разговор с некоторыми членами делегации. В конце концов Рюдигер сам заговорил с ним. Тот прямо расцвел от счастья. Веймарская республика хорошо платила своим осведомителям. Толстяк решил не скупиться. Сребреников из антибольшевистского фонда хватило даже на приглашение Рюдигера в вагон-ресторан. Но когда Рюдигер предпочел глоток кофе из своего термоса, толстяк рассердился и стал настаивать:
— Пошли, не будьте дураком! Такое путешествие надо обмыть.
— Конечно, дураком быть не надо, — смеясь, подтвердил сидевший напротив баварец.