— Личный досмотр. Входите по одному!
Дама, стоявшая за Рюдигером, сцепилась с таможенником, как только открыли ее первый чемодан. Некоторые пассажиры уже получали свои паспорта в окошке паспортного контроля. У Рюдигера мгновенно созрел план. Он встал со своим чемоданчиком в очередь к этому окну. Ему без задержки выдали паспорт. В зале в это время возник очередной скандал. Господин в светлом дорожном пальто отказывался тащить к месту досмотра многочисленные чемоданы, густо облепленные пестрыми наклейками.
— Нигде ни единого носильщика. И это в культурной стране! Где же ваш хваленый немецкий порядок? Я буду жаловаться своему консулу! Где это видано, чтобы придирались к транзитным пассажирам? — бранился он по-немецки с английским акцентом.
Ему вторила его спутница, элегантно одетая дама:
— Такое обращение оскорбительно. Или вы считаете нас преступниками?
Вошедший таможенный начальник поинтересовался причиной спора.
— Извините, пожалуйста. Досадное недоразумение.
Он сам взял два чемодана и понес их на перрон к вагонам второго класса. Еще раз извинившись, он подал багаж господину в светлом пальто.
Рюдигер тоже отнес один большой чемодан.
Дама рассыпалась в благодарностях и приветливо кивнула ему на прощанье. Начальник предложил Рюдигеру сигарету.
— Служащие таможни обязаны обращаться с пассажирами вежливо. В большинстве у нас хорошо вышколенный персонал.
Он приложил руку к козырьку. Наконец поезд тронулся…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Пасторша устроилась в качалке в кабинете мужа. В комнате было тепло и уютно. Пастор сидел за письменным столом, склонив над бумагами увенчанную серебристой сединой голову. Воскресная проповедь не ладилась. Надо с чего-то начать, вот он и позвал жену. Наверняка расскажет что-нибудь.
Она начала с упреков в том, что он недостаточно поддерживает ее деятельность в Женском союзе. Ее попытки спасти союз от развала потерпели неудачу, потому что его членов, вопреки давним традициям, вовлекают в суету текущей политики. Старушки испугались и теперь предпочитают сидеть дома. Недавно жена штейгера Бартеля чуть не заткнула ей рот, когда она высказалась против того, чтобы вместе с Обществом королевы Луизы принять участие в манифестации во время слета членов «Стального шлема» в Зальцмюнде. Как она предвидела, так и случилось. Старушки были не в состоянии идти так далеко и теперь не являются даже в часы назидательных бесед. От них потребовали слишком многого.
Пастору было неприятно, что из-за некоторых женщин, лезущих в политику, он оказался вовлеченным в политические дела города. Он знал, какие мотивы были у многих из этих женщин. До него дошли слухи о некоторых скандальных происшествиях. А в прошлом году во время выборов в рейхстаг он позволил уговорить себя и с церковной кафедры агитировал за немецких националистов. Они всегда были его партией, он примыкал к консерваторам еще до войны. В кругах националистов его проповедь встретили с восторгом. Но она была глупостью. Не надо было поддаваться уговорам старого барона фон Веделя:
— Надеюсь, у вас хватит гражданского мужества, пастор. Надо избавить народ от этих новомодных партий! Народу нужна монархия, нужен кайзер. И прежде всего нам, старикам. Без его величества нам не обойтись.
Результатом было то, что коммунисты приобрели сто шестьдесят новых голосов, а четверо верующих заявили о своем выходе из церковной общины, дескать, потому, что пастор использовал церковь для вербовки голосов за партию националистов и для нажима на прихожан. Его проповедь, мол, помогает Мансфельдскому акционерному обществу снижать расценки. И вообще церковь держит сторону угнетателей. Но бог свидетель, таких намерений у него не было!..
Занятый своими мыслями, он переспросил:
— Ты вот говоришь, будто жена штейгера Бартеля склонила на свою сторону супругу директора школы? Как раз наоборот, дорогая Лина. Жена Бартеля слишком проста для этого.
Он зябко потер сухонькие, в синих прожилках руки и тоскливо уставился в окно. Апрельские тучи застилали небо. Да, его паства таяла. Прежде, бывало, члены Женского союза и их семьи составляли основной костяк слушателей его проповедей; они и теперь посещали церковь, но только в те дни, когда националистические организации, вроде «Стального шлема», Союза фронтовиков или Общества королевы Луизы, устраивали в церкви свои собрания. И от него ждали недвусмысленной поддержки. Но доброе дело нации и без того благословлено богом, поэтому он считал, что ни к чему лишний раз взывать к небесам.
Все это было ему не по нутру. Он всерьез поссорился с женой, когда она, по наущению супруги Бартеля, рассказала ему, что Брозовский получил письмо из России. Где же порядочность и тайна переписки, если каждый без стыда посвящает первого встречного в чужие дела? И для чего почтовые служащие все вынюхивают? Разве подобные булавочные уколы помешали горнякам подать тысячи голосов за то, чтобы Фридрих Рюдигер из Гетштедта поехал к большевикам? Как раз наоборот.
«В этом наверняка что-то есть, — подумал он. — Фридриха я когда-то сам конфирмовал, смышленый был паренек…
И что только сделалось с людьми? Теперь эти сумасшедшие бабы развалят еще и Женский союз. Нечистый их побери! Все враждуют между собой. В партиях раскол, в общине раскол, в школе скандал. Ох, этот директор Зенгпиль…»
Пастор негромко забарабанил пальцами по столу. Он знал, что в Женском союзе всем заправляет директорша, а жена Бартеля только вывеска. За ними наверняка стоит сам директор, он ведь теперь заигрывает с новоявленными вояками, с нацистами. Только еще не решается заявить об этом открыто, потому что боится потерять место.
«Но долго шила в мешке не утаишь, — продолжал размышлять пастор. — А господин фон Альвенслебен? Сидит в захиревшем имении предков и продает правительственные дотации. С тех пор как он с оравой наемных хулиганов держит в страхе всю округу, Зенгпиль и его жена обходят церковь стороной. Очевидно, решили исповедовать свой собственный культ. И такое идолопоклонство называют «истинной верой».
Пастор сокрушенно покачал седой головой. Даже старый Ведель назвал фон Альвенслебена проходимцем. А ведь он всегда оправдывал любого бездельника, если только тот принадлежит к их кругу.
— Ходит много всяких сплетен, — после долгой паузы сказала пасторша. — Говорят, будто в Обществе Луизы возникла тайная секция. Сперва они разваливают Женский союз, потом ссорятся между собой и обманывают друг друга. Женщины уже и не знают, куда податься.
— Некоторые знают. В этом деле замешан господин фон Альвенслебен. Помимо штурмовиков ему нужна еще и подходящая женская организация. Супруги Зенгпиль вербуют ему приверженцев в Гербштедте.
Пасторша вздохнула.
— Даже такие порядочные женщины, как фрау Бинерт, и те начинают колебаться. Старый член Общества Луизы, она пожаловалась мне вчера, что ее дочь, жена горного инженера — ты ведь венчал их, — вступила в эту организацию. Муж ее стал штейгером. И вот он требует, чтобы теща тоже перешла туда.
Покашляв, пастор склонился над проповедью и вслух прочитал только что выписанную цитату из шестьдесят четвертого псалма: «Боже, услышь мой жалобный голос, защити мою жизнь от жестокого врага. Укрой меня от сборища медведей, от кучи лиходеев, которые точат свой язык, подобно мечу, и ранят словами, как отравленными стрелами…»
В доме на Гетштедтской улице разговор был более бурным, Бинерты любили крепкие выражения.
— А ты что? Детей бы постыдился! Срам! Тридцать пять лет все елозишь по шахте на коленях. Ничего-то ты не достиг, был дурак, дураком и остался. И дернуло же меня за тебя замуж выйти…
Жена Бинерта была статная женщина. Годы не оставили заметного следа на ее свежем гладком лице. Да и походка у нее была как у тридцатипятилетней. Бинерт рядом с ней выглядел стариком. Он сидел, съежившись, возле печки и совал скрученную полоску бумаги в огонь, чтобы прикурить.
Его дочь вертелась перед зеркалом. На деревянном подзеркальнике разместилась целая коллекция белых слоников. При словах матери молодая женщина и бровью не повела, словно ничего особенного не произошло, только заметила:
— Курт сказал, что, если он вступит в отряд штурмовиков, у него будет больше перспектив. Его шеф тоже за Гитлера, теперь все за Гитлера.
— Гитлер или кто другой — не все ли равно. Кто хочет выдвинуться, должен держать нос по ветру. Твой отец никогда не умел зарабатывать деньги. Разве не мог в молодости выучиться на горного инженера? Уж сколько я его пилила! Но из пустой бочки воды не начерпаешь.
Ольга Бинерт выразительно постучала пальцем по лбу. При этом рукава тонкой вискозной блузки чуть не лопнули на ее полных руках.
— Курт сказал, что если он примкнет сейчас, то через два года может рассчитывать на повышение. Он все еще продолжает учиться, и даже вечерами читает книги.
Дочь была грудастая, крепкая, широкобедрая, как мать. Уже целый час она примеряла перед зеркалом новую весеннюю шляпку и то гладко зачесывала волосы на уши, то взбивала челку надо лбом, то вновь ее расчесывала и снова надевала шляпку.
— Под лежачий камень вода не потечет. Мир принадлежит тому, кто умеет добиваться. А не тому, кто только треплет языком, как твой отец. Чего только я не выклянчила у штейгера Бартеля за эти годы, все было уже на мази. «Ладно, посмотрю, что можно будет сделать, замолвлю за него словечко…» И как сказал, так и сделал. Но твой отец не пожелал и пальцем шевельнуть. Вместо того чтобы быть на виду, отсиживается за печкой.
У жены Бинерта вошло в привычку с любой темы переходить на упреки мужу.
— Курт сказал, что с пианино мы еще год подождем. А ты как думаешь? Но стена выглядит слишком голой.
— Если бы у тебя был порядочный отец, тебе не пришлось бы ждать. Я не знала, куда глаза девать от стыда из-за твоего приданого, его родители-то не поскупились. Но я сделала все, что могла, ты это знаешь. А что еще сказал Курт? — Она поправила шляпку на голове дочери.