— Курт в таких вопросах очень сдержан. — Молодая женщина капризно надула губы. — Сказал только, что хорошее место для пианино у нас есть. И было бы очень приятно, если бы в доме звучала музыка…
— Сперва научись. Курт не играет, а ты и вовсе понятия не имеешь. Мне надо сперва расплатиться за чехол на перину. Твой отец опять проморгал — его заткнули в такую бригаду, где ни черта не заработаешь. Этак мы никогда ничего не сможем приобрести…
— Курт сказал, что простыни грубые. Зато бордюр ему очень нравится. А пианино в квартире и в самом деле недостает. Уж чересчур пусто…
— Сперва купите ковер. Расход не столь уже велик, а ковер вам нужен. Шляпа тебе и правда идет…
— Курт сказал, будь у нас деньги… Он колеблется и не знает, стоит ли опять покупать билеты Прусской лотереи, или лучше сэкономить эти три марки в месяц. Квартирная плата уж очень высока…
— Вот и сидим на мели. Всю жизнь из кожи вон лезли и копили несчастные гроши, а теперь и дети вынуждены считать каждую марку. Разве это жизнь, с таким-то мужем…
Видно было, что Бинертша вот-вот пустит слезу. Бинерт достал из кармана свою неизменную трубку и принялся искать кисет с табаком. Бумажка в его руке давно догорела, обуглившийся остаток скручивался.
— Только и знаешь, что куришь, куришь и куришь без конца. Как будто все, что здесь говорилось, тебя совершенно не касается. Ладно, прокуривай деньги. Черт с вами со всеми! Пожелтеют гардины — сами будете стирать!
Она разошлась не на шутку. Недотепа у печки действовал на нее, как красная тряпка на быка.
— Курт обещал бросить курить. Я ему велела. Так мы сэкономим одну марку восемьдесят пфеннигов в неделю.
— Вот и с меня тоже хватит. На табаке можно сэкономить уйму денег. — Ольга давно уже обдумывала этот шаг. Дочка вовремя напомнила о нем. Но прежде чем она успела развить эту тему, в разговор вмешалась младшая дочь, Линда, сидевшая за уроками:
— Брозовские тоже пойдут на площадь в воскресенье, там будет выступать господин Рюдигер. — Линда захлопнула тетради.
— Что, что? Откуда ты это взяла, доченька? Кто тебе сказал? А почему господин Рюдигер будет выступать?
— Вальтер Брозовский хвастал в школе новым знаменем. Будто оно сплошь из золота и бархата. Учитель Петерс тоже хочет взглянуть на него. На площади будет праздник.
— Знамя, праздник? Мне надо сейчас же сбегать к жене штейгера Бартеля. Сейчас же! Да знают ли вообще Бартели? Ты что-нибудь слышал, Эдуард? Боже, и это мой муж! Сидит как истукан. Наверное, все уже в курсе, а от него никогда ничего не узнаешь. Говоришь — в воскресенье, Линда?
— Вальтер Брозовский говорил, что будут участвовать красные фронтовики, некоторые приедут издалека. Сто тысяч человек должны собраться. — Девочка бойко перебросила косички через плечо. — Я показала ему язык!
— Не смей с ним разговаривать, они нам не ровня, слышишь? Эдуард, ты слышал, этот сброд опять собирается заварить кашу. Надо сейчас же бежать. Интересно, фрау Зенгпиль уже в курсе? Я пошла к жене Бартеля. В какой он смене, Эдуард?
— И что ты волнуешься? Еще вчера на шахте раздавали листовки. Будут передавать знамя из России, — еле слышно промямлил он сенсационную новость.
Ольга яростно накинулась на него:
— Ну и муж, нечего сказать! Полдня здесь проторчал и хоть бы слово молвил. Все приходится вытаскивать из него клещами, обо всем узнаешь последней. Тупица проклятый! Если бы не дети, я бы знала, что делать…
— Курт сказал, что скоро коммунистам дадут по рукам. — Старшая дочь как будто пропустила перебранку мимо ушей. С тупым равнодушием она лишь пересказывала то, что слышала от мужа.
— И подумать только, что через несколько домов от нас живут самые зловредные из них. А теперь еще и учитель к ним зачастил. Недавно на женском вечере вахмистр сказал, что долго такого терпеть не намерен.
Бинерт поднял глаза. Зачем вахмистр пожаловал на женский вечер? Это что-то новое. Жена не заметила, что теперь он стал внимательно слушать, и все больше горячилась:
— Да, да, учитель Петерс руководит хором детей коммунистов. Хорош учитель, нечего сказать, великолепно будут воспитаны наши дети. По Линде видно, бедное дитя… — Она осеклась и прикрыла рот рукой. — А ведь ты каждый день ходишь вместе с Брозовским на работу и ничего не замечаешь.
Ольга наскоро причесалась и собралась уходить.
— Я только на минутку… Обед варится в печке, картошка, наверное, скоро будет готова. Добавь еще чечевицу и поджарь сало. Мяса сегодня нет, на каждый день не напасешься. Уксус в кухонном шкафу, слышишь, Эдуард?
— Могла бы и сама пожрать приготовить. — Бинерт сердито выколотил трубку в топку.
Ольга изумленно обернулась.
— Что ты сказал? Ишь ты! Пальцем пошевелить не хочешь, даже когда мне некогда. День-деньской надрываешься, стараешься создать уют, чистишь, гладишь. А попросишь его о чем-нибудь, так сразу начинает скандалить. Соседи нас хоть подожги — тебе все равно. Без меня бы все давно прахом пошло. Но мне пора к Бартелям.
К Бартелям она бегала во всех случаях жизни. Бинерт к этому уже привык. Когда три года назад она лежала в больнице с какой-то женской болезнью и штейгер живо интересовался состоянием ее здоровья, он спокойно отвечал на его вопросы. Если бы не сплетни, распускаемые тощей женой Бартеля, он ни за что не смекнул бы, что к чему. И только когда напарник прямо спросил его, почем нынче кукушкины яйца, Бинерт смутился. У Бартелей был потом большой скандал.
Довольно с него этой беготни.
— Никуда ты не пойдешь. Готовь обед, — сказал он и еще раз выбил трубку о стенку топки.
Его жена так и застыла на месте, не успев сунуть руку в рукав клетчатого плаща.
— Неужели ты сам не сумеешь? Я же тебе объяснила, что горшок с салом…
— Никуда не пойдешь!
Что-то в его голосе заставило ее насторожиться. Так он разговаривал с ней в тот памятный праздник Союза фронтовиков, когда она во время танцев два раза подряд выбрала кавалером штейгера.
— Не пойду? Тебе, конечно, все равно, что творится на свете. Держишь меня на привязи. А хлев вычищен? Козе свежая солома дана? Петля на дверце кроличьей клетки прибита, как я велела? Только и знаешь сидеть за печкой. А кто ее истопил? Я, я, все я!
— Курт сказал, что, если мне будет некогда, он…
— Да заткнись ты наконец со своим Куртом, дурища чертова! — вдруг заорал Бинерт в приступе ярости. И, обернувшись к Ольге, добавил: — Прекрати эту беготню! У Бартеля своя жена есть!
Дети обмерли. Они привыкли к тому, что отец молча сносил все упреки матери; теперь они не на шутку перепугались. Ольга тоже онемела было от неожиданности, но быстро нашлась и завопила:
— Такое, и при детях! Балда! Да как ты вообще смеешь разевать рот? Ничего у тебя нет, ничего ты не умеешь, ни на что ты не годен!
Она сорвала с вешалки его зимнюю куртку и швырнула ее в лицо мужу.
— Хочешь доказать, что ты мужчина? Уже десять лет, как перестал им быть. Ты пуст, как барабан! Выхолощенный козел, рассохшаяся бочка — вот ты кто!
Не считаясь с присутствием детей, она ругала Бинерта самыми последними словами и наступала на него с кочергой в руках.
Приступ ярости, охвативший Бинерта, улегся так же быстро, как и вспыхнул. Он вышел, не проронив ни слова, и долго стоял, прислонясь к стене хлева, рядом со свиным закутком.
Бинертша побушевала еще некоторое время, потом ни с того ни с сего обозвала дочерей неблагодарными тварями, отшлепала тетрадью Линду по щекам и выбежала на улицу.
Брозовский как раз украшал окна своего дома гирляндами из еловых веток. Минна поддерживала лестницу, на которой он стоял.
Как фурия, промчалась Ольга Бинерт мимо, не поздоровавшись и нарочно наступив на еловые ветки, что лежали рядом с лестницей.
— Ты что, слепая, что ли? — упрекнула ее Минна. — Ведь можно и обойти.
А Ольге только того и надо было. Она сразу взвилась.
— Не топтать, а содрать все это дерьмо надо к чертям собачьим! С такими соседями, как вы, сраму не оберешься. И не думайте, будто это вам сойдет с рук. Вам еще все припомнят! — визгливо кричала она.
— Что ты, Ольга… — Минна совершенно растерялась.
— Не хочу иметь с вами ничего общего! Еще узнаете, почем фунт лиха. Привезти в Гербштедт знамя из России, ха-ха-ха! Да вы, вы…
Брозовский стоял на лестнице с гирляндой через плечо, зажав в губах несколько гвоздей. Он даже рассмеяться не мог. Рехнулась она, что ли?
Громкие крики привлекли внимание соседей. Из окон больницы на другой стороне улицы выглянули больные.
— Что эта коза разблеялась? — спросил одни.
— Козел понадобился! — сказал со смехом другой.
И Бинертша, продолжая ругаться, пустилась вниз по улице.
Келльнер топтался в дверях своего дома и сердито качал головой.
— Ну, что тут скажешь? Уж сколько раз я говорил старому идиоту, Эдуарду: взяв эту бабу, ты себе жернов на шею повесил. Вечно у нее язык чешется, да и кое-что еще…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
За ночь ветер вымел небо дочиста. Воскресным утром он погнал белые барашки, оставшиеся от дождевых туч, за холмы, на юго-запад, растеребил их, разметал, и в прозрачной голубизне солнце ласково улыбалось весеннему дню.
Из слуховых окон под крутыми крышами шахтерских домиков, из форточек свисали красные флаги с серпом и молотом. Генрих Вендт вместе с женой и детьми прикреплял над дверью дома еловые ветки. Его жена приколола трем девочкам по букетику фиалок на груди, и дети сияли от счастья. Только тринадцатилетний Карл недовольно ворчал, потому что сапожник не успел починить его ботинки. Ему всегда доставалось от матери за то, что на нем все горело. Устало опустив плечи, Генрих стоял посреди улицы, любуясь делом своих рук.
— Замечательное утро сегодня! — крикнул он Юле Гаммеру, который жил напротив.
Юле Гаммер устанавливал перед своим домом шест, верхушку которого украшал венок, перевитый красными лентами. Жена его утаптывала деревянными башмаками землю и выговаривала Юле за то, что он косо привязал венок. Гедвига Гаммер мало уступала мужу как в росте, так и в умении ввернуть к месту нужное словцо. Генрих Вендт выразил мнение всех гербштедтцев по поводу их брака так: «Они похожи друг на друга, как два левых сапога». Юле и Гедвига были прямо созданы один для другого.