Грянули литавры. Зазвучали флейты. Загремели барабаны, заиграли трубы. Крики «Рот фронт!» и здравицы в честь Брозовского и Рюдигера огласили площадь.
В этот момент за спинами стоявших на площади возникло какое-то движение. На подростков, собиравших обломки древка, упавшие с крыши, набросились сельские жандармы. Юле Гаммер с трудом пробрался через толпу к ратуше. Полицейские попытались было задержать его, но он прорвал их цепь и, по-бычьи нагнув голову, расшвырял в стороны. Пауля Дитриха он нашел наверху, на каменных плитах лестницы, окровавленного, неподвижного. Но когда Юле взял его на руки и понес вниз, Пауль улыбнулся.
Над нескончаемыми колоннами демонстрантов, что растянулись по узким уличкам старинного шахтерского городка, развевалось красное бархатное знамя. Впереди шагал старший сын Брозовского, неся Криворожское знамя в своих крепких молодых руках. За ним шли Брозовский с женой и Рюдигер с Лорой. Вальтер, словно жеребенок, скакал возле старшего брата. С обоих сторон эту группу сопровождала свора полицейских.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Вот уже четверть часа в комнате оберштейгера слышался только голос директора. Чтобы не упустить ни слова из разговора, штейгер Бартель в четвертый раз на цыпочках подходил к дверям, на минуту замирал, прислушиваясь, и снова медленно возвращался к маркшейдерской. В здании конторы, похожем на барак, и без того можно было разобрать каждое громко произнесенное слово, и Бартелю достаточно было просто усесться в штейгерской у открытой двери.
— Слава богу, обстоятельства складываются благоприятно, оберштейгер Кегель. Теперь на первый план выходят деловые люди. Влияние левых на государственную политику постепенно снижается. Если социал-демократы не проявят понимания — ну, что ж, обойдутся и без них. Вполне понятно, генеральная дирекция больше не станет откладывать и в срочном порядке примет радикальные меры. При этом она может твердо рассчитывать на поддержку нового правительства Брюнинга. Время бесконечных компромиссов и поисков фиговых листков миновало. Брюнинг намерен, если это потребуется, содействовать процессу оздоровления нашей промышленности путем чрезвычайных декретов. И даже готов применить их незамедлительно. Это обеспечит ему полную поддержку крупных концернов и развяжет руки предпринимателям. Господин Гильфердинг обещал, что СДПГ займет лояльную позицию. Или вы ожидали иного?
Директор заразительно рассмеялся. Но оберштейгер ничего не ответил, и он продолжал:
— В мае наше акционерное общество намеревается предпринять кое-какие решительные шаги. Надо же в конце концов хотя бы в одном месте попытаться ввести новые порядки. Это нелегко. Разумеется, снижение расценок на пятнадцать процентов довольно чувствительно, однако вполне приемлемо при условии сохранения работы. Нашим рабочим придется смириться.
Директор, представительный мужчина лет пятидесяти, обладал приятным звучным голосом. Было заметно, что он знает о своей привлекательной внешности.
Оберштейгер, все так же стоя перед директором навытяжку, ответил:
— Когда это станет известно, господин директор, может случиться всякое. При непрерывно возрастающих ценах этого ни один рабочий не поймет. Добыча сейчас же упадет, и удержать ее мне будет не по силам. Генеральная дирекция должна иметь это в виду.
— Оберштейгер Кегель! — резко оборвал подчиненного директор, не взглянув на него. Нахмурившись, он принялся рассматривать свои руки. Провел большим пальцем правой руки по холеным, тщательно подстриженным ногтям левой и вдруг замер. На среднем пальце у самого края ногтя он обнаружил заусенец. Директор достал из кармана жилета перочинный ножичек, раскрыл его и тщательно удалил кусочек кожи.
Оберштейгер, не отрываясь, смотрел на письменный стол. Под стеклом лежала диаграмма месячной добычи на шахте. Толстая черная линия тянулась по миллиметровке сначала горизонтально, потом ненадолго взмывала кверху, а к концу месяца опускалась на три деления вниз. Он знал, что уменьшение добычи зависело не от шахтеров. Канатный привод часто выходил из строя, и подъем породы на поверхность задерживался. В штреках груженые составы ежедневно создавали пробки, по два раза приходилось сращивать тяговый канат в главном штреке, подъемник порою не справлялся, а недавно и совсем отказал из-за повреждения направляющих. А теперь еще снижение расценок. На пятнадцать процентов!..
Начальство хочет знать его мнение, хорошо. Он решился.
— Подобные действия будут иметь тяжелые последствия. Это явится новым стимулом для беспокойных элементов среди шахтеров. При таком снижении вряд ли удастся успокоить даже наиболее благоразумных рабочих и удержать их от присоединения к радикалам.
— Оберштейгер Кегель! — На этот раз в голосе директора зазвучал металл. Защелкнув нож, он слегка подтянул тщательно отутюженные брюки и закинул ногу за ногу. «Стареет Кегель, — думал он. — Нет в нем былого рвения. Придется, пожалуй, в связи с предстоящей реорганизацией предприятий предложить генеральному директору новую кандидатуру. Напряженное положение в промышленности требует, чтобы производством руководили дипломированные специалисты. Но подготовку к снижению расценок на Вицтумской шахте все-таки надо будет поручить Кегелю. Нельзя с самого начала взвалить на нового руководителя столь тяжкий груз».
Кегель не выдержал холодного насмешливого взгляда директора и опустил седую голову.
— «Беспокойные элементы» — не совсем то слово, оберштейгер Кегель. На этот раз либеральничать не станем! Мы, конечно, знаем, что без шероховатостей не обойтись. Но мы к этому готовы. Государственные учреждения получат соответствующие указания. Прошло то время, когда нас можно было шантажировать. Правительство больше не допустит подрыва промышленности. Пора положить конец интригам всякого рода подстрекателей. Предварительные переговоры показали, что руководители профсоюзов готовы прийти к соглашению. А в остальном мы полагаемся на здравый смысл рабочих. Радикальные болтуны… — Директор щелчком стряхнул пылинку с рукава своего пиджака.
Оберштейгеру Кегелю было невдомек, чего ради директору Лингентору вздумалось удариться в высокую политику. Им овладело естественное чувство протеста.
— Надо учесть, что как раз теперь, накануне выборов в производственный совет, рабочие проявляют повышенный интерес к политике. Тут ловкие манипуляции вряд ли помогут. В такое время крутые меры легко могут вызвать взрыв страстей, — сказал он.
— Поэтому-то я и решил поговорить с вами сегодня. Снижению расценок должна предшествовать кое-какая политическая подготовка. Будет небольшой сюрприз. На вашей шахте впервые выступит со своим списком кандидатов в производственный совет национал-социалистская немецкая рабочая партия. Представляю себе, как удивятся ваши большевики. — Директор самодовольно улыбнулся.
Кегель напряженно думал, кто бы мог за этим скрываться. Он испытующе смотрел на директора и молчал.
— Простоев производства ни при каких обстоятельствах быть не должно.
Директору показалось, что его доводы возымели действие. И он продолжал уже в доброжелательно-поучительном тоне:
— Каждое падение добычи опасно для реорганизационных планов нашего акционерного общества и может увеличить процент снижения расценок. Но такого намерения ни у кого нет. По возможности, снижение не должно переходить определенных границ. После его проведения намечена модернизация всей откатки и механизация врубовых работ.
Директор говорил долго. И вдруг заметил, что Кегель его совсем не слушает и рисует в своем блокноте человечков.
— Господин оберштейгер Кегель! — крикнул он вне себя от ярости.
Бартель за дверями чуть не присел от неожиданности. В кабинете, наверное, что-то случилось. Он в пятый раз подкрался к самой двери, но, когда директор повысил голос, поспешил отойти.
— Вам, господин оберштейгер, пора определить, на чьей вы стороне! Речь идет о давно вынашиваемых мероприятиях генеральной дирекции, а не о пустяках. Мы рассчитываем на полную поддержку со стороны наших служащих. Я настоятельно прошу вас положить конец всякому попустительству. На вашем участке бог знает что творится. Разве вы не заметили, что, например, этот Брозовский…
Зазвонил телефон. Из Горнопромышленного управления в Эйслебене срочно требовали директора. Принимая трубку из рук Кегеля, он метнул на него враждебный взгляд. Разговор был краток. Кегель встал.
— Я вынужден просить вас явиться с докладом в Эйслебен, господин оберштейгер Кегель, — направляясь к выходу, холодно бросил директор.
Кегель не пошел проводить его. В полном изнеможении он опустился на стул и с тупым безразличием уставился в пространство. Он не слышал стука в дверь и поднял голову, лишь когда Бартель кашлянул.
— Ну, что у вас, Бартель? — спросил он безучастно.
«Черт возьми, как его пробрало», — подумал Бартель.
Он уселся без приглашения. Его по-военному коротко подстриженные волосы торчали ежиком.
— Я еще раз по поводу вентиляционного контроля, вы ведь в курсе дела. Проходка нового вентиляционного штрека в корне изменила положение. Контроль стал совершенно излишним. Я намерен убрать Брозовского оттуда. Но никто не хочет иметь его на своем участке.
— Брозовского?
Кегель оглядел Бартеля с головы до ног. Штейгер носил высокие сапоги, светлый китель военного образца туго обтягивал живот. «Не хватает только портупеи, и член «Стального шлема» Бартель к бою готов», — подумал Кегель. И откуда берется такая неистребимая страсть к игре в солдатики? В контроле за газами он не проявляет и половины нужного усердия, жалобам нет конца. Кегеля так и подмывало обрезать Бартеля как следует, но он сдержался.
— Да, Брозовского надо убрать, и немедленно. Отправьте его откатчиком в околоствольный двор. Там прорывов хватает, живо перестанет заниматься политикой, — сказал он с неожиданной для себя неприязнью.
Увидев довольную ухмылку на жирном лице Бартеля, он пожалел о сказанном. Ведь Брозовский четыре с половиной года был солдатом и дорого заплатил за все. Может быть, отменить распоряжение? Нет!