Бледная черноволосая девушка взобралась в кузов машины. Хватая брикеты обеими руками, она швыряла их в полицейских. Неужели это Эльфрида Винклер, за которой ухаживал Пауль Дитрих?
Брозовский не помнил, как очутился наверху. Так же неожиданно, как появился, он спрыгнул с грузовика по другую сторону от девушки прямо в неистовствующую толпу. Плотный клубок тел увлек его за собой. На удирающего полицейского обрушился ливень брикетов. Брозовский шаг за шагом продвигался вперед, к углу площади.
Там, в самой толчее, взметнулось знамя, и на мгновение он увидел жену, ее окровавленный лоб. Оттуда, перекрывая гул голосов, доносились громкие крики полицейских:
— Отберите у них знамя! Прежде всего знамя, отобрать знамя!
По мостовой, высекая искры, запрыгал камень. Босоногий мальчишка метнулся в толпу женщин, сгрудившихся вокруг знамени.
Брозовский видел, как знамя заколебалось. Стало опускаться. Но потом снова взмыло вверх. Полицейским так и не удалось отнять у женщин знамя Кривого Рога. Его окружили непробиваемой стеной.
— Долой! Прочь! Хлеба и молока! Долой!
Стоя у открытого окна на втором этаже ратуши, бургомистр беспомощно разводил руками. Этого он не хотел. Отряд полиции ему просто навязали, впрочем, нет — после некоторых колебаний, вняв совету секретаря городского самоуправления, он сам вызвал их. Но бить женщин — тут же, в приемной, когда они принялись излагать свои требования… Он закрыл лицо руками.
— Хлеба! — раздавалось у него в ушах.
Меллендорф поспешно удрал с поля боя, волоча за собой портупею, и укрылся в ратуше. Несколько полицейских убежали вслед за ним.
Жены гербштедтских безработных завладели площадью. Знамя шахты имени Феликса Дзержинского гордо реяло над их головами.
Толпа, которая все продолжала расти, притиснула Брозовского к полицейским, собравшимся у входа в ратушу. Они сорвали с него пиджак. Он сопротивлялся. Только в караульном помещении он пришел в себя и стал обдумывать случившееся.
Это его жена несла знамя во главе шествия. А рядом с нею, босой и весь в ссадинах, шел их мальчик, одной рукой крепко ухватившись за древко.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
На Вицтумской шахте окончилась первая смена. Соблюдая привычный порядок, горняки группами, как делали это каждый день, заходили в клеть, поднимались наверх и, поспешно покидая ее, взволнованно переговаривались. На погрузочной площадке не было обычной толчеи второй смены, клети опускались в шахту порожними. Канатная дорога на террикон стояла. Сигнальщик не успевал отвечать на вопросы.
— Сами читайте, шею нам свернуть собираются! — огрызнулся он, устав от расспросов.
Горняки столпились перед двумя огромными объявлениями у душевой и у табельной. Поднявшиеся на поверхность не шли, как обычно, в душ, а бросались выяснять, что случилось. Слышались громкая брань, иронический смех, можно было разобрать только отдельные слова. Черные блестящие буквы зловеще взирали на толпу.
Экономическое положение страны, ухудшившееся за последние месяцы, поставило дирекцию перед необходимостью принять важные решения. Если бы не помощь правительства в течение многих лет, шахты пришлось бы закрыть уже давно. Но эти субсидии не бесконечны, да их и недостаточно для поддержания производства на прежнем уровне. В результате падения цен и мощной конкуренции иностранных фирм, чья продукция намного дешевле, сложилось катастрофическое положение. Экспорт в Америку полностью прекращен. Депрессия, охватившая все страны, вынуждает нас принять решительные меры. Столь бедственное положение усугубляется тенденцией падения добычи при одновременном увеличении себестоимости…
Вследствие всего сказанного дирекция вынуждена 31 мая 1930 года уволить всех рабочих и остановить производство…
Дирекция ставит в известность, что она намеревается возобновить производство с 1 июня 1930 года и предоставить работу всем уволенным при условии снижения расценок на пятнадцать процентов.
Рабочие, желающие возобновить работу…
Группы спорящих возникали одна за другой. Разговоры слились в общий грозный гул. Шахтеры отталкивали друг друга, каждый хотел прочесть объявление сам. На бумаге появились отпечатки пальцев. Шахтеры показывали друг другу дату предстоящего увольнения. Строка, где говорилось о снижении расценок на пятнадцать процентов, стала неразборчивой. Вновь прибывшие отказывались верить этой новости. Особенно пожилые, более рассудительные и спокойные, сомневались в достоверности того, что им выкрикивали из толпы. Вконец растерянные, стояли они теперь перед лицом безжалостной действительности. Штейгеры смешались с толпой и пытались успокоить шахтеров. Они резко выделялись чистотой рук и одежды, большими фонарями, сверкающими медью оправ.
— До тридцать первого еще несколько дней. Давайте сегодня поработаем, Шмидт, а там спокойно все обдумаем.
— Ну, Вольфрум? Пожалуй, пора. А то скоро начнется выдача руды. — Штейгер достал часы.
Чернобородый сутулый забойщик читал объявление, шевеля губами. Рука его судорожно сжимала лопату, висевшую на поясе.
— Что же делать, от простоя легче не будет. Смена есть смена!..
— Ну, ты идешь, Вендт? Или еще не наговорился? Утро вечера мудренее, еще успеешь. Тяжело, но если спокойно подумать…
Штейгеры обращались к каждому рабочему. Но тщетно. Никто их не слушал, на них огрызались. Привычное уважение к начальству развеялось как дым.
Генрих Вендт, выведенный из терпения штейгером, который никак от него не отставал, сказал:
— Спускайтесь пока сами, штейгер Люттих, мне надо все это сначала переварить. Заодно порубайте немного за меня.
Он выбил трубку о каблук, набил ее снова и пустил в лицо штейгеру облако дыма.
В душевой Бинерт в нерешительности возился со своим комбинезоном. Он был одним из немногих, кто переоделся ко второй смене. Объявления поставили всех в тупик. Как быть? Если бы можно было кого спросить… Никто не давал ему инструкций, как вести себя в таких случаях.
У входа в душевую потихоньку переговаривались несколько человек. Сын оптового торговца зерном Хондорф, рослый жилистый парень, работавший проходчиком, процедил сквозь зубы:
— Это свинство. Но бастовать я не буду. Мне денежки нужны.
Услышав такие слова, Бинерт облегченно вздохнул. Значит, он не совсем одинок. Хондорф был сперва во флоте на Балтике, потом в Черном рейхсвере. Неприятный парень, от него отрекся даже родной отец. Объясняли это по-разному. Одни утверждали, будто он слишком глубоко запустил руку в кассу родителя; другие полагали, что причиной было его исключение из техникума в Кётене — прямо с первого семестра, а третьи — что тут замешана девчонка. Как бы там ни было, он жил теперь у Рихтера, дочь которого была в положении.
В проходе появился Бартель, выпятив свой и без того огромный живот.
— Ну, так как же?..
Бинерт повесил свой термос с кофе через плечо и, ссутулившись, прошмыгнул мимо штейгера. Бартель даже не удостоил его взглядом. Четверо-пятеро последовали за ним и, сделав большой крюк, вышли к погрузочной площадке. Только Хондорф поднялся прямо по длинному настилу наверх. Сигнальщик смерил всех недобрым взглядом.
Клеть поднялась наверх. Стукнули двери. Выходящие из клети проводили отщепенцев бранью.
— Предатели всегда найдутся!
— Сволочи паршивые!
— Куда спешите? Хотите спасти акционерное общество?
— Ты встал на скользкую дорожку, Хондорф. Или думаешь за одну смену набить карман на всю жизнь? Твой старик все равно лишил тебя наследства, а столько, сколько на спекуляции зерном, здесь тебе вовек не заработать.
— Эй, Бинерт, тебя что — водкой накачали? Вид у тебя уж больно осовелый.
— Да не трогай ты его. Он ведь член нацистского клуба! — Мускулистый шахтер ткнул Бинерта термосом в бок так, что тот согнулся в три погибели.
Сигнальщик захлопнул двери и со злостью плюнул вдогонку спускавшейся клети. Надзиратель Верфель и несколько штейгеров встречали прибывших у входа в забой. Верфель внимательно оглядел всех. Ни одного толкового парня! Он презрительно хмыкнул.
Они переминались с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. Один из штейгеров попытался запустить электровоз, — даже водителя не было.
Шум возле объявлений продолжал нарастать. Развязались языки даже у таких людей, как Вольфрум, которые обычно предпочитали держать свое мнение при себе. Штейгер, все еще не оставлявший надежды уговорить его спуститься в шахту, сразу отстал, как только он ему сказал:
— Не лезьте. Сейчас не время трепать языком.
У шахтеров слово Вольфрума пользовалось весом. В апреле дирекция наградила его за сорокалетнюю работу на шахте почетным дипломом и серебряными часами. Он едва сдержался, чтобы не бросить подарок оберштейгеру под ноги.
В комнате производственного совета окна были открыты настежь. Задыхаясь и кашляя от табачного дыма, Рюдигер заявил, что решение дирекции незачем обсуждать, его надо просто решительно отвергнуть. Шахтеры, толпившиеся у окон, горячо поддержали его.
Только двое высказались за то, чтобы обождать. Лаубе и Барт советовали сначала выяснить правовую сторону дела. И вообще судьбу шахтеров решает профсоюз рабочих горнорудной промышленности — законное представительство горняков.
— Судьба шахтеров в надежных руках, — с апломбом заключил Лаубе.
Его заявление вызвало бурный протест собравшихся.
— Какую еще там правовую сторону? И без того ясно, что мы кругом правы, вот тебе и весь закон.
Лаубе встал и закрыл окна.
— Под таким нажимом невозможно спокойно работать. Сразу начинается скандал. Старая, знакомая песня.
— Я тоже рекомендую проявить максимальную сдержанность. Вызывающее поведение только ухудшит положение. Я против того, чтобы сразу же прибегать к крайним средствам, — прочирикал своим птичьим голоском Барт.