— А почему бы и не прибегнуть к этим средствам? Ведь речь идет о самом насущном? — резко возразил Рюдигер.
Барт представлял в производственном совете породоотборщиков и других рабочих на поверхности. С ноября восемнадцатого года он работал делопроизводителем местного отделения социал-демократической партии в Гербштедте и, к полному удовлетворению всех членов, выполнял свои обязанности так же, как выполнял их в имперском Союзе горняков и металлургов до ликвидации этого Союза в октябре того же года. Сходство его фамилии с фамилией Бартеля часто давало повод для путаницы и насмешек, что, конечно, мало способствовало его авторитету. «Бартель и его Барт»[2] — стало крылатым выражением, а сам Барт — комической фигурой. На шахте его прозвали «Тенью». Он всюду таскался за Бартелем, как приклеенный. К его прозвищу все настолько привыкли, что даже сам Барт откликался на него.
— Я знаю, ваша партия только и ищет повода, чтобы заварить кашу, — ядовито отпарировал он.
— Заткни свою глотку! — крикнул кто-то из облака табачного дыма.
— Мне вы рот не заткнете!
— А нам и подавно!
Стало так шумно, что писклявый голос Тени потонул в общем гомоне.
— Я настаиваю, чтобы мои возражения были занесены в протокол, — только и расслышал Рюдигер.
— Можешь быть уверен, они останутся не только в протоколе! — крикнул он. — Ты что нее, хочешь помешать горнякам защищать свои права? Мы еще поговорим об этом на собрании!
— На каком собрании? Право решать принадлежит профсоюзу, — резко возразил Лаубе. — Я против общего собрания. Пока профсоюз не принял решения, мы только зря распалим страсти и будем бросать слова на ветер. Я не пойду на собрание неорганизованных рабочих и всякой шушеры, которые вдруг возьмут да и примут решение о прекращении работы. Это дело организованных рабочих, и больше никого. Профсоюз объявит, если сочтет забастовку необходимой.
— А из кого состоит профсоюз? — поинтересовался худощавый забойщик.
— Во всяком случае, не из скандалистов.
Лаубе был взрывником. Все знали, что он со своей бригадой зарабатывает на шахте больше других. Ссутулившись, он упрямо смотрел на собравшихся.
— Выходит, рабочие сами виноваты в снижении расценок? — съязвил Рюдигер.
— Если руководство профсоюза считает нужным повременить, значит, у него на это есть основания. Оно недаром отвечает за все.
— А своей головы у тебя нет на плечах?
— Моя голова на месте, а вот ты свою, видно, потерял.
— Ну хватит! Переходим к повестке дня. Кто за созыв общего собрания? — спокойно спросил Рюдигер.
Между тем у доски объявлений страсти разгорались.
— Эти жулики не только крадут наш заработок, они еще и гадят государству! — кричал Юле Гаммер, возвышаясь над толпой. — А оно перекладывает все на наши плечи. Господа акционеры отделили медеплавильный завод, который сбывает конечную продукцию, от шахт и металлургических предприятий. Они создали на его базе самостоятельное общество. И оно дает прибыль. Про шахты же говорят, будто они убыточны. А государственные денежки кладут себе в карман. Это всем известно.
— Не болтайте ерунды, — вмешался шахтный полицейский, которого поставили охранять доску объявлений.
— Тебе что здесь надо? — огрызнулся Юле.
— Вы мне не тыкайте. Мы с вами свиней не пасли. Кончайте горлопанить! Или на работу, или прочь отсюда!
— Слушай, ты!.. — Юле схватил полицейского за мундир и так сдавил, что тот начал задыхаться.
— Это вам даром не пройдет, — пыхтел полицейский, пытаясь вырваться.
— Тебе тоже!
Полицейский уже еле держался на ногах. Юле как раз собирался нанести ему хорошо рассчитанный удар, но тут напарник Брозовского рванул его за плечи.
— Предоставь-ка этого мне. Он уже донес на одного из наших.
Парень нагнул голову и изо всех сил боднул полицейского. Издав непонятный утробный звук, полицейский рухнул на землю, беспомощно хватая руками воздух.
— Это тот самый, Юле. Я тебе вчера говорил, он донес штейгеру, будто Брозовский сорвал бинертовскую писанину. Ишь ты, какой всезнайка. Гляди-ка, теперь он сразу все забыл.
Парень пнул бесчувственное тело ногой. Вокруг собралась толпа, равнодушно поглядывая на лежащего.
Неожиданно появился Бартель. От обычной его флегмы не осталось и следа.
— Ага, первое выступление! — злорадно сказал он Гаммеру. — Нападение на полицейского. Многому научились у Брозовского, очень многому. Но мы вас быстро отучим!
— Постовой упал. Какое отношение это имеет к Брозовскому? — вмешался Генрих Вендт.
— А вы помолчите! И принимайтесь за работу! Все марш на работу! — Бартель словно вырос на целую голову.
— Ого!..
— Отправляйтесь к оберштейгеру, Гаммер! — заорал он на Юле. — Вам, видать, надоело здесь работать?
— Почему?
— Он еще спрашивает! Это и так видно.
Бартель нагнулся над полицейским.
— Помогите-ка!..
Но толпа подалась назад.
— Прежде чем обвинять людей, протрите глаза, штейгер Бартель. Тогда увидите, что происходит.
Генрих Вендт двинулся на штейгера. Несколько человек сразу примкнули к нему, среди них Вольфрум. В зеленоватых глазах его светилась ненависть.
Юле Гаммер только повернулся. А штейгер уже побелел и, теснимый шахтерами, стал отступать, спотыкаясь о рельсы и шпалы, пока толпа не подмяла его под себя.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В это самое время Брозовский сидел напротив Цонкеля. Раньше они часто сиживали вместе до полуночи, третьим в их компании всегда бывал Рюдигер. Но это было больше шестнадцати лет назад. С тех пор пути их разошлись. Ныне их разделял письменный стол бургомистра.
Брозовский осторожно потер рукавом щеку, покрытую запекшейся кровью. После схватки с полицейскими вид у него был не слишком приличный. Цонкель сделал знак Меллендорфу. Но тот медлил и не уходил.
— Я не могу оставить вас с арестантом одного.
И только когда бургомистр прикрикнул на него, полицейский нехотя покинул кабинет.
Некоторое время Цонкель кряхтел и откашливался, потом высморкался в цветастый носовой платок. Он уже много лет не спускался в шахту, но до сих пор не мог отделаться от раздражения слизистой, которому подвержены все работающие в сланцевых рудниках. Наконец он прокашлялся.
— Вот видишь, до чего ты дошел. Арестант! И это говорит тебе — депутату городского совета — полицейский. Вашими бурными демонстрациями вы ничуть не улучшите положения и ничего не измените.
Брозовский смотрел мимо Цонкеля. Его внимание привлекли толстые тома Гражданского кодекса за стеклами дубового шкафа. Видимо, они должны быть за спиной каждого бургомистра, когда он беседует с согражданами.
Цонкель старался держаться официально; чтобы разговор но принял чересчур личного характера, он пододвинул Брозовскому указ за подписью прусского министра внутренних дел о запрете демонстраций.
— Вот черным по белому: шествия и демонстрации запрещены. Сопротивление представителям власти… На кого ты похож? Или вам это нужно для пропаганды? Вы и меня поставили в неудобное положение, и сами навязали себе полицию.
— Твою полицию. Видишь, как она обращается с депутатом городского совета.
— Это не моя полиция. Она существует для общего спокойствия и порядка, для всех.
Брозовский посмотрел Цонкелю в глаза.
— Я это почувствовал. Она существует и для меня. Хорошенькие порядки ты завел. Мы знакомы не первый день, так скажи мне откровенно, тебе не кажется, что с твоей демократией не все в порядке?
Цонкель положил руки на стол и опустил глаза.
— Моя должность требует объективного взгляда на вещи. Бургомистр отвечает за весь город, а не за один какой-нибудь слой населения.
— Но определенные слои очень довольны таким образом действий. Это избавляет их от многих неприятностей.
— Пожалуйста, не затрудняй мне выяснение твоего дела.
— А что тебе, собственно, от меня нужно, Мартин Цонкель? Зачем ты велел привести меня сюда?
— Я дал указание освободить тебя и не разрешил арестовать твою жену. Несмотря на то что тебя задержали за сопротивление представителям власти. Полиция подчиняется мне.
— Благодарю покорно. То-то полицейские так распоясались давеча. Раз ты сам чувствуешь себя ответственным за это побоище…
Цонкель в бешенстве вскочил, смял листок с указом и сунул его в ящик письменного стола. Его верхняя губа с коротко подстриженными усиками нервно подергивалась, обнажая испорченные зубы. Едва владея собой, он принялся сновать по комнате. Брозовский невозмутимо наблюдал за ним. Сопротивление властям, в этом он обвинялся не впервые. Однажды даже вместе с Цонкелем. Правда, тогда на нем не было дорогого темно-синего костюма в елочку, в тот раз кирасиры давили их лошадьми, а они бросали в них камнями.
— Когда вы, коммунисты, ради ваших безумных целей гоните жен безработных на улицу, то этим только помогаете реакции. Ты же отлично знаешь, каково положение. За счет чего прикажешь удовлетворять непомерные требования о вспомоществованиях? Городской бюджет известен тебе не хуже, чем мне. Где я возьму денег? Государственные дотации урезаны. А демонстрации запрещены. Министр внутренних дел Пруссии…
— Да оставь ты своего министра в покое! С тех пор как он в правительстве, творятся непонятные дела. Нацисты маршируют. «Стальной шлем» марширует. А как только женщины предъявляют тебе свои требования, сразу же возникает угроза республике. В Гербштедте у нас сто восемьдесят безработных, с семьями это составляет шестую часть населения. Им надо жить. Независимо от того, останется лидер твоей партии в правительстве или нет. Брюнинг протаскивает теперь то, что ему оставил в наследство Герман Мюллер, и все правительство Пруссии пляшет под его дудку. А в масштабе государства социал-демократы уже на вторых ролях. Во-первых, теперь можно легко обойтись и без них, во-вторых, они и нужны-то лишь для перестраховки.
— Оставь эти необоснованные нападки!