— Я знал, что вы так скажете, но все это не просто. Нам нужно создать единый фронт, иначе будет слишком тяжело.
— На сей раз даже их приверженцы будут против них, — сказал Брозовский убежденно.
Зал был переполнен. В двух комнатах пивной и на улице толпились сотни людей, которым не хватило мест. Юле Гаммер нашел выход.
— Пошли кругом, через сцену.
Он повел их двором. Когда он дернул за ручку запертой двери, ручка очутилась у него в кулаке. Это повергло его в недоумение. Он смотрел на дело рук своих, изумленно и недоверчиво покачивая головой. Несколько шахтеров, последовавших за ними, дали ему дельный совет. Быстро решившись, он просунул острый наконечник дубовой палки в щель между дверью и кирпичной стеной. Легкого нажатия оказалось достаточно, и язычок замка выскочил. Они ощупью пробрались по темному помещению, перешагивая через гимнастические снаряды рабочего спортивного общества, и забрались по лестнице на сцену. Когда Юле отодвинул занавес, то обнаружил на козырьке своей фуражки густую паутину и сердито смахнул ее.
Рюдигер велел поставить на сцену два стола и попросил тишины. Несколько членов производственного совета с трудом протиснулись вперед. Они коротко посовещались, и Рюдигер открыл собрание. Барта, очутившегося в самой гуще толпы перед сценой, забойщики и откатчики зажали так, что он не мог пошевельнуться. Все же он крикнул, что Рюдигер не имеет на это права. Его птичий голосок утонул в общем гуле.
— Поднимайся сюда, наверх, ты ведь член совета! — крикнул Рюдигер и пододвинул ему стул.
— И не подумаю!
— Ну и не надо. Обойдемся без тебя.
Рюдигер пристально оглядел зал.
— Начинай! — крикнул кто-то.
Барт снова запротестовал. Но Рюдигер уже попросил слова.
— Массовое увольнение горняков свидетельствует о начале широкого наступления предпринимателей на рабочий класс, — сказал он. — Все отлично знают, какие деньги Мансфельдское акционерное общество зарабатывало во время войны. Известно и то, что в период инфляции оно печатало собственные деньги и расплачивалось ими со своими рабочими. Сколько при этом осело в карман общества — никто не проверял. Что касается механизации, то об этом и говорить не стоит, пусть каждый потрогает мозоли на руках.
Волнение в зале заметно возросло, когда он сообщил, что, в то время как горняки обсуждают необходимые меры для своей защиты, лица, которым следовало бы стоять на страже рабочих интересов, заняты обсуждением плана аварийных работ. А принудительных расценок они почти не касаются.
Из зала послышались реплики:
— Все бонзы — двуличные! Они нас всегда предавали.
— Что же вы предлагаете?
— Бастовать!
Пока Рюдигер объяснял, какова связь между снижением расценок и уменьшением пособий по безработице, Лаубе пробрался в зал через окно, — в дверь было не пройти. Цепляясь за оконный переплет, он нечаянно выдавил стекло и, обозленный, уселся на подоконник. Видя, как настроен зал, он не решился выступать против Рюдигера. И лишь пространно говорил о том, что пока руководство профсоюза еще не высказало своего мнения, никаких решений принимать не следует. И вообще главный виновник вовсе не социал-демократическая партия, а буржуазный блок Брюнинга. А партия Лаубе старается путем переговоров помешать тому, чтобы основную тяжесть чрезвычайных мер взвалили на плечи трудящихся. Она и вышла-то из правительства только ради того, чтобы обеспечить себе свободу действий.
Тощий Боде, который обычно и трех слов связать не мог, перебил Лаубе. Его жена купила-де в кредит швейную машину, как прикажете выплачивать? Ведь заберут это сокровище обратно, и первый взнос вылетит на ветер. А что до этих блоков, планов Юнга и прочей белиберды, то они и выеденного яйца не стоят.
— Не крути, Лаубе, не для этого я выбирал тебя в производственный совет. Лучше скажи, как нам быть. Пятнадцать процентов для нас — это масло на хлеб и половина квартирной платы. Где их взять? Я ведь тоже социал-демократ, и давно, ты знаешь, на два года раньше тебя вступил. Нечего вилять, выход один — забастовка!
Эти слова решили дело. Боде грозно поднял кулак.
— Свободу! — изо всех сил выкрикнул он давно знакомый лозунг.
— На двадцать девятое мая назначена конференция профсоюзных делегатов. Они решат, что делать дальше. Предлагаю избрать от нашей шахты шесть представителей. Пусть они отстаивают наше мнение. Согласны? Называйте кандидатов…
Рюдигер стоял на самом краю сцены и выжидательно смотрел в зал. Барт опять подал голос:
— Это демагогия! Вы хотите своей красной оппозицией подменить весь профсоюз!..
Чья-то мозолистая рука зажала ему рот.
— Закрой свою плевательницу, чертова Тень!
— Брозовского! Гаммера! Лаубе! Вендта!..
Под общий шум Лаубе отвел свою кандидатуру. Он попытался объяснить свой отказ:
— Эта конференция рабочих делегатов незаконна. Она не является полномочным и правомочным представительством организованных трудящихся. Только профсоюзные органы могут принимать решения, обязательные для всех рабочих. Я против таких стихийных выступлений. Только союз горнорабочих, в качестве законного представительства организованных трудящихся, имеет право…
Боде прервал его:
— Скажи, за кого ты стоишь? Чье мнение ты представляешь? Я тоже член союза. Но думаю по-другому.
— Я представляю мнение всех, кто стоит за мной.
— Это кого же?
Сотни возгласов загнали Лаубе в тупик. И он заорал:
— Я не могу спокойно разговаривать с хулиганами!
— Ты, поди, за срыв забастовки? — спросил чернобородый Вольфрум таким тоном, что Лаубе почел за благо немного умерить свой пыл.
— Я за деловую защиту интересов. Не могу понять, почему вы пляшете под дудку коммунистов. Впрочем, этим займется наша партия…
Вольфрум не выдержал:
— Убирайся отсюда! Вон из зала! Подлец и клеветник!
— Вон из зала! — подхватило собрание хором. — Кто нам мешает, тот против нас!
Рюдигеру при поддержке Брозовского еле удалось восстановить относительный порядок. Но вокруг Лаубе ссора не утихала, грозя перейти в драку.
Вдруг Вольфрум крикнул:
— Предлагаю делегатом моего товарища Боде! — И показал своей короткой трубкой на Боде. — Он понимает, что значат для нас эти пятнадцать процентов, и защитит наши интересы лучше, чем этот подонок.
— Даешь Боде! — поддержал его зал.
— Боде! — еще раз повторил Вольфрум. — Он всегда был честным парнем. В этом я убедился еще на прошлых выборах. А что значит «собрание незаконно»? Мы собрались открыто, здесь две тысячи человек выбирают своих представителей. Речь идет даже не о масле на хлеб и не о половине квартплаты. Речь идет о последнем куске хлеба.
— Верно! Я предлагаю Вольфрума!..
Этого Вольфрум никак не ожидал. Он сразу как-то сжался. Потом выпрямился и смерил Лаубе презрительным взглядом.
— Согласен. И я за стачку!
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Весь край затаил дыхание. Куда исчезли облака дыма из высоких труб, где потоки раскаленного шлака, низвергающиеся из вагонеток по склонам отвалов? Почему не слышно ритмичной песни хлопотливых машин, почему упругая сила пара не распирает котлы?
Двенадцать тысяч бросили работу.
Остановились колеса копров, в чреве домен дотлевали огни горнов, замолкли прокатные станы латунного завода, затих трудовой шум цехов.
Словно по мановению чьей-то властной руки, в головах двенадцати тысяч горняков зародились мятежные мысли, полные надежды и ожидания. Двенадцать тысяч жен и матерей не нарезали в это утро хлеб для завтрака мужчинам.
Густые цепи бастующих горняков и металлургов еще до рассвета окружили шахты и заводы. Юноши на велосипедах носились по прилегающим улицам и дорогам. Почти все уже знали о забастовке, лишь несколько колеблющихся и трусов пришли, чтобы убедиться в том, действительно ли забастовка всеобщая. Недовольных было мало, они поворачивали назад, опустив голову.
В Гербштедте, Гетштедте, Хельбре и Эйслебене, в Галле и Берлине трезвонили телефоны. Двенадцать тысяч не слышали ни пронзительных звонков, ни бурных переговоров, но они догадывались о них. Они знали, что пущена в ход вся мощь так называемых деловых кругов — трестов и концернов, банков, синдикатов и монополий, что на бастующих готова ринуться вся мощь государства — полиция и юстиция, министры, генералы, президенты и бургомистры, пресса, радио и информационные агентства. Они спешно строили плотины, собственными телами противостояли лавине, сдерживали грозящий все захлестнуть поток. Сила против силы. Фронт против фронта.
В Хельбре собралось сто восемьдесят делегатов от рабочих, представители безработных и женщин. Они выработали требования от имени двенадцати тысяч: никаких снижений расценок, повышение сменного заработка на две марки; никаких увольнений, предоставление работы всем уволенным и безработным; никакого арбитража, никаких аварийных работ, сокращение рабочего дня до шести часов в шахтах и до семи на поверхности, равная плата за труд женщин и подростков.
Двенадцать тысяч избрали забастовочные комитеты.
Лидерам профсоюзов не удалось сдержать поток. Уговоры руководителей социал-демократической партии не подействовали. Они слишком долго совещались, в то время как речь шла о жизни двенадцати тысяч семей; они чересчур долго распространялись о том, что во времена кризиса борьба за повышение заработной платы обречена на провал; они теоретизировали там, где для двенадцати тысяч на карту были поставлены хлеб насущный и плата за жилье. Двенадцатитысячная лавина опрокинула пустобрехов.
Служащие страховых касс, уполномоченные профсоюза и депутаты рейхстага, адвокаты, страховые агенты и служащие кооперативов — вся свора тех, кто верил, что в Веймарской республике политика социал-демократов разрешила все социальные вопросы, выступила против забастовки. Вопреки всем им, вопреки их словесной эквилибристике и мрачным пророчествам, мансфельдские горняки и металлурги решили: во время кризиса не только можно, но даже должно бороться. И немедленно!