Генеральный директор в своей берлинской конторе, директор рудников в здании управления в Эйслебене, секретарь союза горнорабочих на Линденштрассе, всего в четырехстах метрах от хозяев Мансфельдского акционерного общества, и его профсоюзные главари в Бохуме — все недоуменно пожимали плечами: неужели эти двенадцать тысяч настолько не понимают бедственного состояния экономики, что предпринимают столь ошибочные решения?
Брозовский, стоя у ворот Вицтумской шахты, как раз объяснял некоторым из своих товарищей это расхождение во мнениях. Неплохо было бы господам воспользоваться случаем и послушать.
Горняки желали разобраться во всем, и, хорошо зная Брозовского, они обратились именно к нему. Легко и просто на такой вопрос не ответишь, но шахтеры, особенно когда им угрожает снижение расценок на пятнадцать процентов, народ удивительно понятливый.
У пикетчиков было много времени, поэтому Брозовский объяснил им все самым подробным образом. Он даже спросил, согласны ли они с такой точкой зрения. Все согласились. Брозовский был страстным книгочеем. Не сказать, чтобы это снижало его авторитет в глазах товарищей, но у иных вызывало насмешку. Например, у Юле Гаммера, который сейчас придвинулся поближе, чтобы не пропустить ни слова; Юле знал, что Минна частенько бранила Брозовского за напрасную трату денег на буржуазную газету. В ней все равно ничего, кроме нападок на рабочих, не печатали, нечего ее и в доме держать. Брозовский выписывал две газеты: «Классенкампф» и «Эйслебенер цайтунг». Последняя, правда, не пользовалась мировой известностью, но в ней всегда сообщалось то, что дирекция считала нужным сказать о большой политике. Поэтому Брозовский был в курсе дела и мог все доступно изложить.
— Помните, несколько месяцев назад из Америки в Европу прибыл некий мистер Оуэн Юнг? До этого у нас никто о нем и понятия не имел. А теперь он мировая известность, верно? — начал Брозовский.
О господине Юнге слыхали все.
— Так вот, этот самый Юнг в обществе нескольких персон из Франции, Англии и Берлина уселся в укромном месте за круглый стол и выложил некий документ. Не забегай вперед, — сказал Брозовский, когда Юле Гаммер перебил его вопросом, кто эти персоны. — Ты их отлично знаешь.
— Там был Густав Штреземан, правда? — спросил Юле.
— Ну да. Нашего министра иностранных дел послали туда те, кто срезал нам расценки. Но обратите внимание: под документом стоит подпись американского генерала Дауэса; это важный генерал, его погоны украшают несколько звезд. Но с тех пор, как он подписал эту бумагу, она немного запылилась, хотя все время хранилась в подводном сейфе в Вашингтоне. — Брозовский усмехнулся и добавил: — По всей вероятности, это пыль времени.
— Юнг выложил на стол план Дауэса, это известно, — вставил кто-то.
— Верно. Для очередного обсуждения между собратьями. Но, между прочим, план от времени не упал в цене: для собратьев, что сидели вокруг стола, он означал шестьсот семьдесят миллионов наличными в год. Сюда следует добавить еще сумму в один миллиард сто миллионов в счет репараций. Все эти поставки и выплаты рассчитаны на многие годы. В конце концов надо же было найти кого-то, кто заплатил бы за войну, вот они и решили возложить это бремя на тебя, на меня, на нас — на всех немецких рабочих.
Брозовский перевел дух. Но все просили рассказывать дальше.
— Все это не так просто, — продолжал он. — Генерал Дауэс был уверен, что трюк с репарациями — ловкий ход. А что получилось?
— Фига! — ответил Юле Гаммер. — Это он должен был предвидеть.
— Генерал всегда остается генералом, — задумчиво возразил Брозовский, — планируя сражения, он может потерпеть поражение. Но когда он берется планировать хозяйство, поражения терпят целые народы. К сожалению, Дауэс в своем плане не учел того, что времена меняются. Поэтому кое-что и сорвалось.
Тут Брозовский прислонился к стволу вишни, под которой они сидели, и подождал, пока сельский жандарм, с важным видом кативший свой велосипед по дороге, подойдет поближе. Он любил просвещать любознательных. Но его ожидало разочарование.
Когда он произнес: «Генерала Дауэса упрекнуть не в чем, он хотел для себя и для своих хозяев самого лучшего, но был недостаточно дальновиден», — жандарм несколько раз провел рукой по лбу и в недоумении покачал головой. По серьезным лицам мужчин, сидевших вокруг Брозовского, нельзя было понять истинного смысла этих слов. Жандарм подождал немного, потом сел на велосипед и укатил.
— Еще один из тех, кто думает задницей. Такие ничем не интересуются и ничего не знают.
Брозовский улыбнулся.
— Черт с ним. Ну, а что же дальше?
Последний напарник Брозовского — тот, от знакомства с которым у Бартеля осталось несколько шрамов, наморщил лоб.
— Эрнст Тельман уже сказал кое-что по этому поводу на заседании рейхстага в феврале. Крупные банки Америки боятся за свои долларовые займы. Они требуют деньги обратно. Пора больших спекуляций миновала, в мире что-то треснуло, в Нью-Йорке произошел гигантский крах.
Брозовский отбросил иронический тон, каким он говорил ради жандарма, и старался теперь как можно проще излагать сущность мирового кризиса.
— Серьезный господин Оуэн Юнг, от которого ждали всемирного чуда, является представителем крупнейшего банка в мире. Его хозяин — Морган. Теперь он диктует, что делать дальше и сколько тебе платить, — сказал он парню. — Снижение расценок введено именно для покрытия репараций. Но немецкие капиталисты надумали взвалить на наши плечи не только бремя Версальского договора, но и затраты на модернизацию промышленности.
У слушающих Брозовского словно завеса упала с глаз. Он не был ученым лектором по экономике капитализма. То, что он говорил, он понял сам в ходе борьбы за интересы рабочих под руководством своей партии. И изо всех сил старался не обмануть ожиданий товарищей.
Он расстегнул ворот и спросил Боде:
— Как по-твоему, был смысл в том, что ваш товарищ Рудольф Гильфердинг, в бытность свою министром финансов, продал государственную монополию на спички шведскому миллиардеру Ивару Крюгеру?
Боде не знал, что ответить.
Юле попытался ему помочь:
— Вырученные пятьсот миллионов давно уже вылетели в трубу. Зато всю жизнь ты будешь платить за коробку спичек вдвое дороже. Вот до чего докатились господа социалисты.
Боде вздохнул. Он знал, что Юле Гаммер прав. Но разобраться в том, кто тут виноват, было не совсем просто.
— Другие ведь тоже участвовали, — сказал он.
— Конечно! В такие аферы всегда бывает замешана целая шайка. Но ведь Гильфердинг — член твоей партии… — Брозовский выжидательно посмотрел на Боде.
Тот молча что-то соображал.
— Видишь ли, — продолжал Брозовский, — черная пятница кризиса разразилась над нью-йоркской биржей, как гроза. Она потрясла даже такого банкира, как Морган. Курсы акций покатились в бездну, маленькие люди потеряли на этом деле миллиарды. На этот раз кризис поразил целые отрасли промышленности, банки лопались, как мыльные пузыри, дорогой товарищ Боде. Не слишком ли радужными были надежды?
Брозовский в простых словах изложил сущность мирового кризиса, который охватил все страны. Люди, окружавшие его, поняли: это была правда!
Но вот они сидят у ворот своей шахты и бастуют. Какая же тут связь?
Брозовский разъяснил и это:
— Американцы поняли, что если немцы будут выплачивать военные долги не золотом, а радиоприемниками, цейсовскими объективами и электровозами, то никто не станет покупать их кофейники, холодильники, автомобили, граммофоны и электровозы. Правда, генерал Дауэс дал на это согласие. Однако дружба дружбой, а кризис-то хватает за горло.
Брозовский опять впал в насмешливый тон, потому что Боде, все еще считая себя обязанным защищать политику социал-демократической партии, возразил:
— Ведь несколько лет назад миллионы долларов были чувствительным подспорьем для Веймарской республики. То есть мне лично все это давно надоело. Но я не понимаю, зачем они сделали такую глупость и одолжили нам столько денег? — спросил он.
— Во-первых, потому, что мы с тобой платим хорошие проценты. Во-вторых, потому, что капиталовложения в Германии расширяют сферу их влияния. В-третьих, потому, что они состоят в тесном родстве с немецкими промышленниками и банкирами и вместе вершат дела. В-четвертых, потому, что Советский Союз стоит им поперек дороги. Чтобы убрать его и осуществить свои планы мирового господства, им нужна армия. Дошло? Поэтому вам Герман Мюллер и отвалил из американского займа порядочную сумму на строительство броненосца.
Было заметно, как тяжело Боде переваривает сказанное. Они молча глядели друг на друга. Да, трудно выпутаться из создавшегося положения. Но с другой стороны, все просто и понятно. Надо только пораскинуть мозгами как следует и в первую очередь над планами, которые предложил господин Юнг.
Там было над чем поразмыслить. И Брозовский подсказал, над чем именно. Несмотря на то что вопрос был весьма серьезным и каждый уже читал об этом, он изложил все так ясно, что кругом заулыбались.
Боде снял пиджак. Напарник Брозовского вскочил и побежал.
— Погоди минутку! Я сейчас, — крикнул он Брозовскому на бегу. — Это же чистое кино!
— Скверное кино, мой мальчик.
Через минуту он вернулся, на ходу застегивая штаны.
— Ну давай дальше!
— Да, к сожалению, на этом дело не кончается! — Брозовский заговорил серьезно. Иногда ему приходилось подыскивать слова — лексикон мансфельдского шахтера был слишком беден для разговора о таких высоких материях. Но слушатели прекрасно понимали его.
— Итак, что же дальше? Слушайте теперь как следует! Немцы должны поставлять сейчас материальные ценности только на семьсот миллионов в год и с каждым годом уменьшать их объем, пока не дойдут до трехсот миллионов. Для рынков сбыта американской промышленности увеличение нашей продукции равносильно пожару. Понятно? Так вот. Множество покупателей получат, таким образом, возможность приобретать американские товары, о чем они, конечно, мечтают уже давно. Вдобавок к этому «несущественному изменению порядка выплаты репараций», — как выразился некий «умница» из Берлина, — господин Юнг предложил очень простой, но гениальный план: все выплаты производились только в золотой валюте…