Миновав Юденхоф[4], машина въехала во внутренний двор здания Горного управления.
«Юденхоф… это же скандал! Скоро и ему будет крышка». Альвенслебен пробарабанил пальцами по ветровому стеклу прусский сигнал атаки.
Швейцар проводил Альвенслебена в зал заседаний. Лёвентину пришлось остаться внизу — приглашен был только его хозяин. Не помогла и грубая брань, швейцар остался непоколебим и не впустил управляющего.
Когда Альвенслебен вошел, Краль для виду чуть приподнялся. Новый мундир крейслейтера не произвел на него ни малейшего впечатления. Осталось незамеченным и то, как четко, по-военному, поздоровался Альвенслебен. Движением головы Краль сделал знак своему секретарю, и тот, проводив крейслейтера в конец стола, усадил его меж двух не то кондитеров, не то мясников, представлявших какие-то воинские союзы. Альвенслебен почувствовал, что никому не было дела до его персоны. Сидевший рядом кондитер или мясник, заметив, что сегодня на столе отсутствуют ящички с сигарами, которыми обычно угощали приглашенных, обратил внимание крейслейтера на этот негостеприимный жест. И для чего вообще они собрались здесь?
Альвенслебен кипел. Этот зазнавшийся индустриальный барон там, впереди, восседал словно самодержец на троне, господа дворяне справа и слева от него беседовали с ним, будто с ровней. А гельмедорфский помещик, судя по его виду, еще глупее зеебургского. Расшаркивается без стыда и совести. Земельный союз — тоже нашлись герои…
Что делать? Уйти или устроить скандал? Он медлил, помня наказ гаулейтера: наладить тесную связь с руководящими деятелями промышленности, привлечь их на сторону фюрера, поддержать их правомочные требования и имеете с тем просить у них поддержки. Не требовать. Начальство отдало недвусмысленный приказ.
Он уставился на огромный, в позолоченной раме, портрет на задрапированной гобеленом стене. Один из предшественников Краля. Презренные торгаши! Но у них есть деньги. А без денег невозможно никакое движение. Где он возьмет их, чтобы заплатить банде гуляк, расквартированных в его поместье, если эти скупердяи не пожелают раскошелиться? Проклятая нация!
Он остался.
Генеральный директор обращал на него внимание не больше, чем на остальных присутствующих; холодно, по-деловому Краль заявил, что ввиду последних событий Мансфельдское акционерное общество вынуждено пересмотреть свои отношения со всеми общественными организациями района. Влияние коммунистов во время забастовки заметно повысилось. Прессе, несмотря на оказанную ей солидную финансовую поддержку, не удалось завоевать доверие у населения. Далее приходится констатировать, что Отечественные союзы и национальные партии — все без исключения — оказались не в силах добиться положительной перемены в поведении рабочих: влияние их равно нулю.
Высказанные Кралем «оценки» подействовали на собравшихся, как холодный душ. У Альвенслебена было желание подняться. Но его энергии хватило лишь на то, чтобы демонстративно вытянуть под столом длинные ноги. Майор, сидевший напротив и клевавший носом, испуганно вздрогнул, когда его толкнули ногой, и чопорно поклонился, извиняясь, словно был виноват.
— Поскольку вмешательство усиленных отрядов полиции только обострило положение, — продолжал генеральный директор, — мы вынуждены искать другие пути для прекращения забастовки. Мы намерены вступить в переговоры с руководством профсоюзов. При этом мы воспользуемся услугами высших административных инстанций, которые предложили нам свое посредничество, и, в крайнем случае, покончим с забастовкой через государственный третейский суд. — Краль жестом выразил сожаление. — Прошу высказать свои соображения.
Послышалось лишь невнятное бормотание и шепот. Единственным, кто выступил, был капитан районной жандармерии, случайно попавший на это заседание, ибо управлению полиции предложили прислать только одного представителя. Капитан высказал ряд общих соображений, касающихся порядка и безопасности. Он сообщил, что из округа направлены сюда еще сорок полицейских. Просьбы о дополнительных подкреплениях отклонены ввиду угрозы забастовки в районах Биттерфельда и Лейны.
Редактор «Тагеблатта» прошептал на ухо своему коллеге из «Цайтунг»:
— Сенсация! Они опять решили опереться на социал-демократов. В теперешней ситуации это же немыслимо!
— Лучше гибкий костыль, чем совсем никакой, — ответил тот и стал поспешно писать в блокноте.
Не успел еще Альвенслебен переварить услышанное, как Краль поднялся с места; пожелав всем дальнейшего плодотворного сотрудничества, он закрыл заседание и исчез за почти незаметной дверью в отделанной под дуб стене.
Вслед за ним тут же встал майор и, по-военному коротко кивнув во все стороны, ходульным шагом вышел из зала. Оставшиеся загалдели наперебой.
Альвенслебен потерял самообладание.
— Это свинство! — крикнул он и кинулся к двери, за которой исчез Краль, но секретарь задержал его.
— Сожалею, господин фон Альвенслебен. Господин генеральный директор проводит сейчас другое, еще более неотложное совещание.
— Да, сегодня время не терпит… — поддержал секретаря начальник отдела найма.
Кое-кто из господ рассмеялся. Долговязый Альвенслебен попытался отстранить секретаря. Тощий, как жердь, канцелярист стоял на ногах тверже, чем можно было предполагать.
— Потрудитесь, пожалуйста, пройти к кассе, — подчеркнуто нагло проговорил он. — Там вас ждет чек.
Внезапно стушевавшись, Альвенслебен отступил назад. Не услышал ли кто этих слов? Судя по ехидной усмешке Зеебурга и по тому, как он прикуривал сигарету, крейслейтер понял, что услышали. Проклятая банда! Альвенслебен щелкнул каблуками и покинул наполовину опустевшее помещение. На лестничной площадке с ним попытался заговорить Бартель, но Альвенслебен, не замечая его, сбежал по ступенькам, влез в машину и сам уселся за руль. Когда он включил сцепление, раздался такой треск, словно разлетелись вдребезги все шестеренки в коробке передач. Машина, как подхлестнутая лошадь, рванулась с места и, проскочив в открывшиеся ворота, с ревом умчалась.
Как раз в это время Краль преодолевал в себе остатки внутреннего сопротивления приказу, полученному свыше. Он понял наконец, что без помощи социал-демократов и профсоюзных руководителей не удастся вернуть рабочих на производство и прорвать единый фронт забастовщиков. И тем не менее все это казалось ему невыносимым анахронизмом. Краль полагал, что сможет сломить забастовку и без их содействия. Он любезно попросил шестерых представителей профсоюзов и объединенного производственного совета заводов Мансфельдского акционерного общества занять места. Ничего не поделаешь, так надо. Ему было известно, что члены делегации тоже делали большую ставку на эту встречу. По его просьбе они еще ночью созвали на совещание самых верных людей, в их готовности к переговорам сомнений не было. Секретарю профсоюза горняков генеральный директор даже руку пожал, как старому знакомому.
Правда, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить чувство брезгливости от прикосновения к потной ладони секретаря. Усевшись, Краль незаметно вытер руку о брюки.
Председатель производственного совета Риферт, дородный мужчина с наметившимся вторым подбородком, увидев, что Лаубе уныло стоит в сторонке, усадил его в конце стола. Риферт вел себя так, словно заседал здесь с шефом каждый день.
Очутившись напротив генерального директора, Лаубе еще больше растерялся. Казалось, будто Краль обращается только к нему. Потертый синий шевиотовый костюм Лаубе лоснился, а его физиономия своей аскетической желтизной так резко выделялась на фоне здоровых лиц присутствовавших, что это бросилось в глаза даже Кралю. Лаубе был здесь единственным, кто работал под землей. Риферт остановил свой выбор на нем, как на самом надежном из всех представителей производственных советов.
Несмотря на непринужденный тон Краля, всеобщая скованность стала ослабевать лишь после того, как он раскрыл свои карты. Только Риферт и секретарь профсоюза с самого начала вторили ему с той же непринужденностью, словно шла светская беседа, а не решающий разговор о прекращении почти двухмесячной ожесточенной борьбы.
Краль пустил в ход все свое испытанное в многочисленных переговорах дипломатическое искусство. Приведя массу статистических данных, он проанализировал финансовое положение производства, сослался на продолжающееся падение рыночных цен на медь, рассказал о договоренности с государственными инстанциями в Берлине насчет субвенций и попросил участников сегодняшнего совещания оказать ему содействие в восстановлении трудового мира на базе взаимных уступок.
— Надеюсь, что нашему сотрудничеству и взаимопониманию, имевшим до сих пор место, не будет нанесено непоправимого ущерба этой забастовкой, которой ни вы, ни мы не хотели. С нашей стороны есть твердое желание заключить соглашение с вами как с законными представителями рабочих наших предприятий. Мы готовы, при условии предоставления государственных дотаций, ограничиться снижением заработной платы на девять с половиной процентов, хотя тем самым наше акционерное общество выйдет за пределы стабильных финансовых возможностей.
Итак, главное было сказано. Краль откинулся на спинку кресла. У него был такой вид, словно он полностью убежден, что решение вопроса о забастовке — дело нескольких минут. То, что будет говориться теперь, уже знакомо ему по многочисленным собраниям. Как всегда, словопрение началось с категорического «никогда!». Оно было столь же твердо и внушительно, как и само непоколебимое руководство немецкого профсоюзного движения, которое не склонится ни перед каким финансовым диктатом. Так, по крайней мере, выразился председатель союза горняков. Все висело на волоске.
Через четверть часа Риферт заметил, что у него потухла сигара. Он поискал спички. К чему это упрямство? Краль начал собирать разложенные на столе бумаги. Ему казалось, что уже пора переходить к делу. Председатель союза горняков злился, он спорил, чтобы только сохранить свой престиж. Но его никто не опровергал, выступали пока одни должностные профсоюзные деятели. Лаубе и представитель металлистов молчали.