— Останьтесь, не уходите! Они нас всех продадут…
— Бесполезно.
Сорвав с шеи повязку, Боде стал ее топтать, а забинтованную руку предостерегающе поднял вверх. Затем он вышел из зала. Председатель проводил его насмешливым взглядом.
В зал протиснулся Барт, тащивший несколько толстых пакетов. В наступившей тишине было только слышно его учащенное дыхание. У стола президиума он удивленно оглянулся.
— Товарищи, я принес материалы.
Председатель движением руки остановил его и многозначительно переглянулся с Рифертом. Стоявшие на сцене полицейские скрылись за кулисами. Риферт снова начал говорить, но его мало кто слушал.
Люди в зале разделились на группы и вполголоса переговаривались, советуясь, что же делать. Над ними журчала убаюкивающая болтовня Риферта.
В результате почти двухмесячной стачки оказалось, что полная победа недостижима. Есть опасения, что забастовочный фронт раскалывается. Принятое в итоге переговоров дирекции с представителями профсоюзов решение о снижении заработка на девять с половиной процентов следует рассматривать при сложившихся обстоятельствах как приемлемое, и это самое большее, на что можно рассчитывать в условиях существующего экономического кризиса.
В который уже раз это повторяли сегодня Риферт, председатель и Лаубе.
— Во время кризиса нельзя бастовать. Миллионы безработных готовы в любую минуту занять ваши места. Они нанесут нам удар в спину…
— Где ж они ударят? — робко спросил кто-то из переднего ряда. — Привезли только чужих наймитов. Наши безработные заодно с пикетами.
Председатель снова сменил Риферта в «операции по массажу мозгов», как он про себя называл свои речи. Он обрушился на автора реплики, словно тот был заклятым врагом профсоюзов. Затем подошла очередь Лаубе, Он выступил с неохотой. Для него забастовка окончилась. Он сказал об этом прямо, как о свершившемся факте.
— Хватит! Дальше бастовать невозможно! Надо кончать, и быстрее, это затея безнадежная…
Короткие, отрывистые фразы обрушивались на зал, словно колючие струи холодного душа.
После Лаубе еще раз говорил Риферт, он угрожал, манил и обнадеживал. С заключительным словом выступил председатель:
— Должен сообщить, что в случае отклонения совместного решения дирекции и наших делегатов правление союза не будет больше выплачивать забастовочного пособия. Подписание документа в Берлине обязывает и нас. Мы не можем допустить, чтобы забастовка, утратившая смысл, опустошила наши кассы. Те, кто будет продолжать борьбу, нанесут профсоюзу предательский удар… Такая забастовка будет считаться стихийной, и мы ее не признаем!
В зале послышались выкрики:
— Ничего, переживем!
— Подлая измена!
— Уж я-то не стану марать руки!
— Здорово сработался Риферт с генеральным директором!
— Кто это сказал? — взвизгнул Риферт. — Не хватало еще слушать здесь коммунистические фразочки!
— Я.
Во втором ряду поднялся плотный коренастый человек. Его красновато-бурые руки сжались в кулаки. Такие руки бывают только у горновых.
— Я плачу взносы с девятьсот шестого года. Никогда не лез в ваши партийные споры, оставался в стороне. Моей партией был профсоюз. Тут я ошибся. Но то, что я рекомендовал в союз тебя, Риферт, за это мне сейчас стыдно.
Последние слова литейщик произнес так тихо, что их еле расслышали сидевшие рядом. Он рванул ворот своей куртки, будто ему не хватало воздуха, и направился к выходу.
Все сидели молчаливые и угрюмые, лица горели от стыда. Еще один поднялся со стула и пошел вслед за старым доменщиком.
— Дальше уже некуда! — крикнул он у дверей.
При голосовании решил перевес в один-единственный голос. Это был голос Барта.
С таким видом, будто вся дискуссия его не касается, Барт вскрыл принесенные им пакеты и разложил их содержимое кучками. Риферт начал распределять желтые пакеты и листовки.
— Гетштедт, получайте!
— Эйслебен!
— Гербштедт!
В листовках и плакатах, заказанных еще утром, до начала собрания, объявлялось о том, что забастовка прекращается и что все приступают к работе на новых условиях с понедельника, двадцать шестого июля тысяча девятьсот тридцатого года.
Среди профсоюзных уполномоченных нашлось всего лишь восемь человек, изъявивших желание расклеить листовки, и среди них — Барт и Лаубе.
Хмурые и усталые, словно отработав полторы смены, участники собрания покидали зал.
К концу дня Риферт поручил эйслебенскому рекламному бюро расклеить плакаты под охраной полиции.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
У них было много свободного времени. В конце сентября еще стояли хорошие деньки, и по утрам приятно было посидеть на солнышке. Пауль Дитрих вкопал два столбика, прибил сверху столешницу, и кафе «Свидание», как он окрестил эту площадку на краю улицы, было готово. Здесь, у невысокого забора, окружавшего больничный парк, напротив дома Брозовских, собирались те, кого не восстановили на работе.
Пауль стал здешним завсегдатаем лишь неделю назад. До этого ему пришлось отсидеть полтора месяца в тюрьме за «сопротивление властям». Рапорта Меллендорфа оказалось достаточным, чтобы свести на нет показания женщин, правдиво обрисовавших случай на рынке и подтверждавших невиновность Пауля. Судья приказал вычеркнуть Гедвигу Гаммер из числа свидетелей и посадить ее на скамью подсудимых рядом с Паулем. Гедвига получила три дня ареста условно и добрый совет — впредь воздерживаться от ссор с полицией. Пауля из зала суда сразу же отвезли в тюрьму. Дело Брозовского-младшего было выделено для особого рассмотрения, поскольку он обвинялся еще в «нападении и причинении ущерба» в связи с событиями у латунного завода в Гетштедте.
Пауль был бледен и еще больше похудел. В тюрьме ему пришлось плести циновки из камыша. На этой работе он изранил себе пальцы, порезы гноились и заживали очень медленно.
Не простоял стол и двух дней, как явился Меллендорф с распоряжением секретаря магистрата Фейгеля и потребовал выкопать столбы. Так как добровольцев на эту операцию не нашлось, он выдернул столбики собственноручно. Площадка, заявил он, является частью городской территории, а не местом сборища для воров, бездельников и врагов отечества.
Рабочие продолжали разговаривать, не обращая ни малейшего внимания на полицейского. Тот искал повод придраться, но безуспешно.
После его ухода Пауль вкопал столбики. Через день Меллендорф опять их выдернул. Эта игра продолжалась до тех пор, пока Меллендорфу не надоело и он не направил Паулю Дитриху повестку, извещавшую, что тот оштрафован на двадцать марок «за хулиганство и противозаконное использование городской территории».
Пауль отнес повестку на биржу труда и вручил ее для ознакомления и покрытия счета биржевому служащему. Заваленный по горло делами чиновник недоуменно повертел бумажку и с раздражением вернул ее обратно, так что Паулю не оставалось ничего иного, как использовать ее для гигиенических целей в день, когда наступил срок платежа.
И вот они часами сидели на солнышке, беседовали, молчали, снова заводили дискуссии, обсуждая все, что творилось на свете. С азартом играли в карты. Ставки были вполне доступные: играли на белые фасолины. Генрих Вендт сгребал свой выигрыш с таким серьезным видом, словно это были золотые монеты на зеленом столе в Монте-Карло. В игре на фасоль ему здорово везло. Во всяком случае, они не скучали; частенько вокруг их стола толпились, а то и усаживались за карты больничные пациенты, которым было прописано пребывание на свежем воздухе.
Рассказывали старые анекдоты, вспоминали давным-давно забытые школьные проделки, свою первую смену на руднике, окопы первой мировой войны и попеременно одалживали друг у друга щепотку табаку, причем делали это с видом обеспеченного человека, словно говоря: завтра, самое позднее послезавтра, я верну тебе вдвойне и втройне. Не спеша говорили о том, что долго стоит хорошая погода, что ежегодно уборка урожая совпадает с очередными политическими махинациями, что неуклонно растет число безработных, обсуждали третий чрезвычайный декрет канцлера Брюнинга и состоявшиеся четырнадцатого сентября выборы в рейхстаг.
Тут уж они все включились в работу, этого у них нельзя было отнять. До дня выборов не было ни единой свободной минуты.
Канцлер Брюнинг добился новых выборов, досрочно распустив парламент. На трибуне рейхстага партии разыгрывали грандиозные спектакли, каждая фракция пыталась переложить на другую вину за экономическую катастрофу и непопулярные чрезвычайные декреты, которые канцлер подписывал одним росчерком пера. Спорили, можно ли вообще таким путем выйти из кризиса. Однако на фракционных заседаниях партийные лидеры обосновывали необходимость грабежа трудящихся. Один лишь Эрнст Тельман затронул их самое больное место, заявив, что капиталистическая система не способна указать выход из положения.
Сторонники Гугенберга требовали, чтобы как можно больше стреляли; они выступали за политику сильной руки, подразумевая, естественно, свою собственную. Нацисты уже стреляли, не встречая противодействия со стороны государства, они стремились к власти, а потому очень торопились; распадающаяся партия покойного господина Штреземана и другие, стоявшие между фронтами группы уповали на рейхсвер, полагая, что с его помощью править легче всего; старик Гинденбург вспоминал добрые старые времена, когда он «лечился» канонадами, а социал-демократы пытались играть роль врачевателей больного капитализма. Некий господин Тарнов, кометой взвившийся на их партийном небосклоне, придумал даже особую теорию, доказывавшую необходимость такого врачевания. Брюнинг, не долго думая, разогнал их всех по домам — они ему надоели своей бесконечной болтовней. Он считал себя умнее их. К тому же перед ним поставили твердые задачи.
Посетители кафе «Свидание» радовались победе КПГ на выборах. Мансфельдские горняки голосовали за нее, и никакие риферты и лаубе не могли им помешать.
— У людей сразу открылись глаза, — сказа