Брозовский мучительно раздумывал. Уйти от ответа невозможно. А программа — разве она всего лишь неуверенное обещание? Утешение несбыточной мечтой? Нет! Она — сама жизнь, она — средство для того, чтобы у всех были и хлеб, и суп, и одежда. Тогда скажи это так, чтобы понял каждый, чтобы понял и Генрих Вендт, впавший в отчаяние, ибо нужда затмила ему свет.
— Им не сдержать надвигающегося краха, — вымолвил наконец Брозовский. — Ни террором, ни лечением «больного тела». Мы должны убедить в этом трудящихся, объяснить нм, что их сила в единстве. Слившись в огромный мощный поток, они сметут со своего пути все дряхлое и прогнившее. И тогда будет установлена власть рабочих…
В глазах Вендта вспыхнула искорка надежды и тут же погасла.
— А доживем ли мы до того дня, когда все рабочие будут едины, когда они завоюют власть? — с сомнением в голосе спросил он.
В доме Бинерта хлопнула дверь. Бинерт пошел на работу в дневную смену. На сидевших у ограды он не оглянулся, не посмел оглянуться. Глядя прямо перед собой, он шагал вниз по улице. В его рюкзаке в такт шагам подпрыгивала фляжка с кофе. За окнами его дома не шелохнулась ни одна занавеска. Прежде Ольга Бинерт не могла одолеть своего любопытства, теперь же она не подходила к окнам и, стоя посередине комнаты, пыталась оттуда наблюдать за тем, что происходит на улице. Поскольку надпись на фасаде их дома смыть не удалось, Бинерт вырубил ее и заново отштукатурил стену. Свежевыбеленная заплата над дверью выглядела словно позорное клеймо.
Разговоры у ограды стихли. Только Генрих Вендт проворчал:
— Вон он, пошел. Для того чтобы ему платили теперь всего на девять с половиной процентов меньше, мы должны торчать на улице. В полном смысле слова. Вот что из этого получилось.
В бешенстве он схватил камень, чтобы швырнуть его вслед Бинерту, но Брозовский остановил его:
— Не дури.
— Идите обедать! — позвала их Минна Брозовская. Голос ее болью отозвался в сердце каждого.
Пауль Дитрих, с тревогой наблюдавший вспышку Вендта, не сказал больше ни слова. Он был рад, что напряжение разрядилось, и высоко поднял девочку.
— А для нас у тебя что-нибудь найдется, мамаша?
Минна засмеялась.
— Мне, видно, опять придется варить суп для половины города. Заходите. Суп с брюквой, а мясо впридумку, кто поймает, тот и съест.
Пауль с девочкой на руках побежал через улицу, издавая радостные крики, но в душе его царило смятение. Что же будет дальше, если всех охватит уныние и отчаяние?
Вендт взял за руки двух своих старших девочек и потащил за собой. Он шел как пьяный.
Им нужно занятие, какой-то твердый распорядок, продолжал раздумывать Брозовский. Люди падают духом. Всю жизнь они занимались тяжелым трудом, привыкли к нему, от ничегонеделанья и нужды они спорят, ссорятся и становятся скептиками. Надо больше заботиться о товарищах. Но как? Рюдигер предложил организовать кружки, учебные курсы. С пустым-то желудком? Полагаться только на твердость и верность недостаточно. Самые добрые намерения могут быстро спасовать перед нуждой. Полтора месяца прошло, прежде чем выплатили первое пособие по безработице — почти столько же времени длилась забастовка. Это была нищенская подачка. Он знал, что Юле Гаммер и Вендт ездили в поместье наниматься на уборку свеклы. В прежние годы господа помещики часто искали рабочих в сезон уборки. В этот раз управляющий поднял руку и указал им на дверь: «Уходите, только вас двоих мне еще не хватало!»
Брозовский знал также, что Юле и Генрих отправились ради жены Вендта — она беспрестанно плакала, не давая мужу покоя.
По улице быстрым шагом приближался Боде. Как и прежде, он был последним. Он никогда не управлялся вовремя, несмотря на все старания.
— Прихватил бы за нас сменку-другую, нам бы сгодилось. — Юле Гаммер добродушно оскалил зубы.
Боде чувствовал себя неловко перед своими товарищами, потерявшими работу.
— Попробую, — ответил он печально, как бы оправдываясь. Раненая рука все еще мешала ему при работе, на ходу он держал ее согнутой, не касаясь тела. Он быстро прошел мимо. Каждый день его провожали добрыми напутствиями.
Как только начали восстанавливать бастующих на работе, жена Боде, без его ведома, помчалась к Лаубе и Цонкелю и спросила их, почему обошли ее мужа. Лаубе выпроводил ее. Заступаться за такого типа? Этого еще не хватало. Цонкель обещал замолвить за Боде словечко. Просительницу поддержала супруга бургомистра, приходившаяся жене Боде двоюродной сестрой.
Цонкель, конечно, не преминул упрекнуть Боде, расхваливая дальновидную и умеренную политику своей партии. Боде, мол, просто спятил, но он, Цонкель, готов снисходительно отнестись к его глупости. Жена Боде терпеливо снесла все попреки, излившиеся на ее голову, словно дождь, от которого некуда спрятаться. Лишь бы только муж получил работу.
Она обещала Цонкелю все, когда тот согласился помочь им.
— Дурень твой Боде, — сказал он. — Брозовский натравил его, он и полез на винтовки. Нехорошо вел себя, нехорошо. Зачем это было нужно ему? Он же так давно в партии и в «Рейхсбаннере». Все наши люди снова на работе. Об этом мы позаботились. Если на предвыборной демонстрации Боде опять понесет наше знамя, я посмотрю, что можно будет для него сделать.
После визита к Цонкелю фрау Боде не давала мужу покоя. Он бушевал, грозил поколотить ее и даже вдребезги напился однажды. Но жена не отставала:
— Сегодня Гебхард вышел на работу. Завтра, может, пойдет Зиринг. Один ты останешься дома. Можно, конечно, сидеть и толочь воду в ступе. А дальше? Ты подумал о том, что будет дальше? Чью вину ты собираешься искупать? За кого ты подставляешь свою голову? Думаешь, коммунисты тебе помогут? Ошибаешься!
День и ночь она пилила его, ругалась, плакала, ныла. И разжалобила. Боде сидел за столом, подперев голову. Он сдался. Наконец она потащила его к Цонкелю домой. Там они встретили Барта, которому Цонкель предложил устроить Боде, и Барт не избавил его от последнего унижения, сказав, что ему надлежит еще обратиться к штейгеру Бартелю.
— Попроси его хорошенько. Я разговаривал с ним. Он не такой уж злыдень, но ему хочется, чтобы его попросили.
Боде еле удержался, чтобы не схватить этого холуя за глотку. Дома он сорвал злость — сбросил со стола посуду. Но жена оказалась сильнее его. На предвыборной демонстрации он был знаменосцем. Накануне вечером Цонкель заявил, что этот факт придется коммунистам не по вкусу.
— Бот тебе и единый фронт, — сказал Юле Гаммер Брозовскому, явно намекая на поступок Боде. — Пропащий это народ.
— Не спеши с выводами, — возразил ему Вольфрум. — Есть факты, которые доказывают обратное. Брозовский часто говорил, что не сразу все делается, а шаг за шагом. И для меня этот шаг был тяжелым, но мне помогла жена.
— Знаю. Жена либо черта выгоняет, либо с чертом заодно. Вот Минна Брозовская, она давно знала, что Бартель поставил на место Отто, у вентиляционной двери, эту собаку Гондорфа. Им вдруг снова понадобилось следить за рудничным газом. Но она не попрекнула мужа ни единым словом.
— Молодец! Только не все женщины такие сознательные. Надо начинать с собственной семьи. И здесь забастовка не прошла без пользы. Сначала я и не думал, что моя жена станет помогать на общественной кухне. Что ж, борьба не закончена. Многие еще наберутся мужества и пойдут за нами. И Боде, ведь он не подлец.
Брозовский едва не кинулся пожимать Вольфруму руку, но сдержался, ибо не привык бурно проявлять свои чувства.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
С некоторой поры Брозовского не покидала одна мысль. Стоя у книжной полки, он задумчиво листал брошюры, потом шагал по комнате, садился к окну, невпопад отвечал на вопросы домашних. Он редко выходил из дому, часами читая толстую книгу, которую взял в эйслебенской городской библиотеке.
К толстым книгам Минна всегда питала антипатию. Видя, как муж бережно обертывает книгу упаковочной бумагой, она думала: ну, теперь засядет на всю зиму. Вечное чтение. И поговорить-то нельзя, хоть и сидишь рядом.
Целую неделю Минна молчала, пока у нее не лопнуло терпение.
— Скажи-ка, муженек, о чем ты размечтался? Или замышляешь что-нибудь? — Она толкнула его локтем.
— Замышляю? — Он недоуменно поднял на нее глаза. — Кто, я?
— Да очнись ты наконец, профессор! Что-нибудь дельное опять надумал?
Брозовский расхохотался. Его поведение показалось странным даже ему самому. Он стоял во дворе возле бочки, прислонившись головой к водосточной трубе, и разглядывал свое отражение в воде.
— Уже очнулся. И у меня есть кое-что новое. Мы откроем народный университет.
— Что ты сказал? — Минна критически посмотрела на него. В своем ли он уме? Неужели безработица довела его до бредовых идей?
— Да, да. Увидишь, — говорил он, направляясь в дом вслед за женой.
— Вот иди посмотри. — Отто взял с подоконника книгу и открыл ее. «Новый народный университет — его задачи и цели», — прочитала Минна на титульной странице…
— С чего это на тебя вдруг напала ученая горячка?
— Напала… Дело не во мне. Рабочей молодежи нужно дать какое-то серьезное задание. Придет зима, и с летним спортом покончено, — чем им занять свободное время? От безделья начнут всякие глупости вытворять. Мы должны чувствовать ответственность за ребят. Да и тем, кто постарше, не помешает малость подучиться.
Она пренебрежительно усмехнулась.
— И ты хочешь быть профессором у этой оравы? Будто мало у тебя работы в партии?
— Это тоже партийная работа, Минна. Иначе я бы за нее не взялся. Представь себе в Гербштедте большую группу хорошо образованных рабочих, ведь мы тогда все одолеем.
— Сначала закончи одно дело. Для кафедры ты не годишься.
— Вместо того чтобы вместе со мной все обдумать, ты насмехаешься над полезным и серьезным делом.
Минна подбоченилась.
— Значит, вместе с тобой обдумать. А ты о чем-нибудь спрашивал меня? Нужно быть фокусником, чтобы выудить из тебя словечко.