По всему стволу шахты раздавался трубный глас Юле Гаммера:
— В следующий раз я уж не забуду посчитать и этого парня!..
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Гетштедтская улица карабкается в гору, почти такую же крутую, как отвалы мансфельдских шахт, чьи высокие пирамиды широким полукругом опоясали город. Она начинается в центре города — внизу, у рыночной площади. А рыночная площадь в Гербштедте такая, что ее и площадью-то не назовешь: это просто небольшая, причудливой формы площадка у подножья горы. Вокруг нее теснятся, лепятся, лезут друг на друга домишки. А улица, минуя серую, ветхую, как бы нахохлившуюся ратушу, извиваясь и виляя в лабиринте домов, взбирается вверх. Кажется, будто она пытается крадучись выбраться из города. Ее горбатая шлаковая мостовая сверкает, словно серое полированное стекло, а после дождя отливает светло-голубым. Об этой улице еще много раз пойдет речь.
С этой улицей горняки маются уже несколько столетий. Тяжело отдуваясь, тащат они ручные тележки вверх по крутому склону на свои огородные участки. Справа и слева притулились низкие домики. Сотни лет гнетет их ненавистная гора. Кажется, будто она пытается силой оттеснить домишки на середину улицы, чтобы они не мешали ей свободно дышать. Все они похожи друг на друга и выглядят, как пряничные палатки на ярмарке. Каждый год перед троицей хозяева красят их заново, одни — в светло-зеленый, другие — в бледно-голубой цвет поредевшего облака, многие — в белый, с кремовым оттенком. Напоследок в ведре разводят сажу, и свежепокрашенный цоколь отливает черным бархатом. Глиняные заплаты закрашиваются, и улица во всеоружии готова встретить весну. Упрямо, слегка наклонившись вперед, дома с новой силой упираются в гору и безжалостно теснят узенький тротуар, с трудом пробирающийся под окнами, будто хотят на нем выместить все обиды, которые причинила им гора.
На середине склона расположена больница. Кажется, что на старое здание надели новый крахмальный передник. Свежеоштукатуренный белый фасад на фоне ограды из бутовой кладки выглядит повязкой на теле улицы. Многие поколения горняков чинили здесь свои руки и ноги, многих уносили отсюда на погост.
Напротив больницы стоит дом номер двадцать четыре. Он окрашен охрой, и у него есть второй этаж. Верхний этаж пристроили позднее, прямо на глинобитные стены, когда для подрастающих детей не стало хватать места. После полудня в сверкающих чистотой оконных стеклах играет солнце.
Знакомство с домом начинается с двух истертых ступенек и таблички на входной двери: «Отто Брозовский». В первом этаже расположены две комнаты и маленькая кухня. Крутая лестница ведет на второй этаж, где комнаты такие же, но с косым потолком. Пол в прихожей выложен кирпичом. Справа дверь в первую комнату.
Из духовки высокой чугунной печи вырвалось ароматное облачко пара. Кухня полна заманчивых запахов. Минна Брозовская мешает половником в эмалированной кастрюле, которая стоит в кольце конфорки над огнем. Хозяйка раскраснелась от жары. На скамье у стола, на своем обычном месте, спиной к окну сидит Вальтер. Он в семье младший. Сын нетерпеливо барабанит столовой ложкой по столу.
— Ты варишь горох, я еще в дверях почуял. Гороховый суп с мозговой косточкой — ух, здорово! Уже готов? Я есть хочу. И где только отец застрял? Вечно он приходит последним.
Мать, вначале терпеливо отвечавшая на все его вопросы, теперь только пробурчала что-то. Ее гладко расчесанные на пробор волосы выглядывали из-под косынки, съехавшей на затылок; она торопливо надвинула ее на лоб. Рывком подняв кастрюлю, Минна поставила ее посреди стола на проволочную подставку и задвинула кочергой кольца на место, чтобы закрыть огонь. Удушливый дым мгновенно заполнил маленькую кухню.
Чтобы заглянуть в кастрюлю, Вальтер забрался с ногами на скамью.
— Мама, а я горох люблю больше, чем перловку. Учитель Петерс говорит, что все бобовые очень питательны. Крупы — тоже, говорит он, но их я не так люблю.
В сенях раздались шаги.
— Отец!
Вальтер сел как следует.
— Вечно ты опаздываешь! — крикнул он входящему отцу. — Бинерт пришел уже полчаса назад. Его Линда хвастает, что в воскресенье он идет на праздник Союза фронтовиков в Писдорфе, а ты — нет. Туда пускают только по выбору. Пиво будут даром давать.
— Да что ты! — Брозовский разыграл удивление. — И везет же этому Бинерту, теперь его даже на праздник фронтовиков пригласили.
Он погладил белокурые вихры сына, повесил фуражку на крюк за дверью и кивнул жене.
Придвигая себе стул, он спросил Вальтера:
— Ну, как твой аппетит?
— Только подавай! — Вальтер лихо отбарабанил что-то ложкой по краю тарелки. — Сегодня шикарный обед. Я съем две тарелки, нет — три… — ответил он и посмотрел на мать.
Она выловила из кастрюли мозговую кость, молча разлила суп по тарелкам и первую подвинула сыну. Вальтер подставил лицо теплому пару и стал во всю мочь дуть на горячий суп.
— У меня уже в животе урчит, — пожаловался он. Потом посмотрел на улыбающегося отца и стал ему рассказывать:
— У Келльнера улетели голуби, сизари. Жаль, он обещал мне птенцов. Тогда и у нас были бы голуби. Дядя Келльнер выпустил их из голубятни, но оказалось, что они еще не привыкли.
Он усердно мешал ложкой суп, чтобы тот скорее остыл.
— А у нас в школе провалился пол. Нет-нет, мы не баловались, папа, — повысил он голос, видя, что отец нахмурился. — Провалился учитель Петерс; вдруг смотрим, а под ним треснули прогнившие доски. Видно, сильно лодыжку зашиб, да как крикнет: «Чертова нищета!» Вообще-то он запрещает ругаться. Но когда больно, и учитель забывает, что ругаться нельзя. Правда, правда! — Он глотнул первую ложку супа. — А участок перекапывать мы еще не кончили, — перевел он разговор на другую тему. — Отто рано утром вывез туда одну тележку навоза, а больше не успел. Мама толкала сзади. А я после школы сразу же отправился на гору и свез тележку вниз. Отто нагрузил ее свеклой. В этом году она с мышиный хвостик, сказал он. Не стоило и трудиться. Вниз везти легко. Обошелся без лямки, Отто порвал ее, когда вытаскивал тележку из борозды. Ну и ругался же он. И убежал на шахту без обеда.
Мальчик задумался.
— Теперь голуби наверняка в Вельфесгольце. Будто барону своих мало. Дядя Келльнер сказал, что голуби всегда летят к голубям. Он сердится и хочет сломать голубятню. Теперь мне птенцов не видать. Да и не стоит, они у нас все равно не приживутся. Папа, а ты не забыл про сланец с отпечатком рыбы? На следующем уроке рисования учитель Петерс даст срисовывать такой отпечаток. Вот я и хочу сначала дома попробовать. У господина Петерса все не так, как у других учителей. Из-за пола в нашем классе он уже ходил к бургомистру. Ведь весь класс может провалиться. А под нами старшие мальчики. Новая учительница из третьего как увидела, что нога господина Петерса застряла в гнилушках, так схватилась руками за голову. Эдакого она еще не видывала. Я думаю, господин Петерс особенно разозлился потому, что провалился на ее глазах. Ха-ха-ха…
— Ешь-ка суп, — шлепнула его легонько мать и улыбнулась мужу.
Но мальчишка продолжал весело болтать:
— Мне очень нужен отпечаток, пап.
— Черт побери! Отпечаток! Я ведь и впрямь начисто забыл о нем, — сказал Брозовский серьезно. Он любил младшего сынишку. — Завтра уж наверняка не забуду и попрошу его у дяди Рюдигера.
Мысленно Брозовский снова увидел Рюдигера в штреке и услышал, как он говорит о письме. Мальчик заглянул отцу в глаза.
— Правда, не забудешь? Может, лучше записать тебе на бумажке? У меня остался еще листок от старого календаря.
Он почувствовал, что отец думает совсем о другом.
— Отто взял кусок хлеба с салом и горчицей и ушел, не дождавшись обеда. Мы вернулись с огорода слишком поздно. Я не знал, что мама варит горох. Он долго варится. Мы даже не смогли разгрузить тележку, она так и стоит во дворе. Отто сказал, что сыт по горло, — продолжал болтать Вальтер.
Брозовский взглянул на жену. Но она смотрела в тарелку, будто ничего не замечая. Ну и что — у старшего лопнуло терпение. Это еще не причина волноваться. Все равно придется перекопать и засадить огород, а потом снять с него урожай. Так заведено издавна.
Огород! От одного этого слова кровь бросилась ему в голову. Арендованная земля ярмом висела на шее горняков. Работа на огороде, работа на шахте, опять на огороде и снова на шахте. Хозяева мансфельдского рудника знали, что делали. Каждому рабочему они навязывали полоску земли, чтобы приковать его к шахте. Когда Брозовский женился, его пригласили в кабинет штейгера.
— Неплохо ведь иметь свой клочок земли, Брозовский. Будет своя картошка, своя морковь, в хлеву — своя коза. Можно жить спокойно, станешь оседлым, не таким перекати-поле, как все городские.
Брозовский не понял скрытого смысла аренды. И когда штейгер навязал ему узенькую полоску земли, он подумал, что погреб, полный картошки, и впрямь лучше, чем пустая кладовка. Ему даже показалось, что теперь он сам себе хозяин.
Эти иллюзии давным-давно рассеялись. Когда горняки потребовали увеличения расценок, а им отказали — их, мол, не сравнишь с другими рабочими: у них своя земля, козы, свой картофель, — он понял, почему его так уговаривали взять ссуду на глиняную хибарку. Он стал сам себе хозяином, но уже не мог тронуться с места. Ссуда на дом, труд, вложенный в него, и огород связали его по рукам и ногам и удерживали на шахте.
Брозовский горестно вздохнул. Он понимал все. Владельцы мансфельдских рудников приковали своих рабочих к шахте и тем самым получили возможность диктовать им расценки.
Он плотно сжал губы. Когда же переписывать письмо, если надо запрягаться и перекапывать огород? Он понимал своего старшего. В его возрасте у человека совсем другое в голове. Не может он до и после смены только и думать что об огороде.
Несколько минут длилось молчание. Вальтер весело хлебал суп. Минна догадывалась, что происходит в душе ее мужа. Разговорам на эту тему не было конца, она их знала и — ненавидела. Мужчины больно высоко заносятся. А как добыть обед, об этом у них голова не болит. Она пододвинула мужу тарелку с мозговой костью.