— Голосуйте против победителя смертью, против Гинденбурга!
Бинерт тут же перешел на другую сторону улицы, опасаясь, как бы грубиян Гаммер не прицепился к нему.
В этом году, особенно в последнее время, Бинерт чувствовал себя неважно. Он прихварывал. После забастовки он надеялся, что на него наконец-то обратят внимание, но ошибся. Восстановленных на работе горняков оберштейгер Кегель на второй день по окончании стачки послал расчищать штреки. Несколько месяцев Бинерт зарабатывал очень мало, а когда снова вернулся к прежней работе, то попал в такой забой, где сам черт сломал бы себе зубы.
Беготня Ольги по начальству не дала никаких результатов. Бинерт, не выдержав нагрузки, обратился в профсоюзную больницу.
— Так, еще один кандидат, — сказал ему врач. — Не в президенты, разумеется, а в полуинвалиды! Пишите заявление, для производства вы только обуза. Вам надо удалить зубы, а потом на отдых.
И вот зубы, вернее, те огрызки, что от них остались, удалили. Тяжело дыша, Бинерт медленно брел по Гетштедтской улице. Разобраться в этой предвыборной путанице ему тоже было не под силу. Гинденбург, Дюстерберг, Гитлер, — кого из них выбирать?
За фельдмаршала он уже голосовал не раз, это правильный старик, настоящий полководец, бастион в сражении.
Но Дюстерберг тоже неплох, как-никак вождь «Стального шлема»… А он, Бинерт, никогда не был против «стальношлемовцев», старых фронтовиков. Ведь это ветераны кайзеровской армии, к которой некогда принадлежал он сам.
Да, а потом еще фюрер… Ольга об этом и говорить больше не хотела. Правда, он заметил, что она колеблется между мнениями зятя и фарштейгера. Хотя сама была членом Женского союза.
Вот и разберись тут. Бинерт остановился.
А это что такое? Ах да, сосед готовится к выборам. Что же он прикрепляет к стене?
Последние несколько метров до дверей своего дома Бинерт шел чуть ли не спиной вперед, чтобы не видеть Брозовского и большой портрет Тельмана.
Отто, заметив это, усмехнулся. «Как был дураком, так и остался», — подумал он и покачал головой.
— Рабочие голосуют за Тельмана, правда, отец? — громко крикнул Вальтер.
Ольга встретила мужа причитаниями.
— Что случилось? Неужели тебе дали бюллетень?
— Да. Глупая история. — Бинерт еле ворочал языком, во рту все распухло.
Она приготовила отвар из ромашки для полосканья и компрессов.
— Только бы ты не слег, этого нам как раз не хватало. Счета ведь не оплачены, а тут еще радиоприемник навязала себе на шею.
Он опустился на ящик с углем.
— Нет, иди сюда, ложись. — Ольга взбила подушки на диване.
Бинерт удивленно посмотрел на жену. Что это с ней стало?
— Ложись, ложись, тебе надо беречься. — Ольга испугалась, увидев, как он ослабел.
— Я лучше лягу в постель. — Бинерт пошатнулся.
Ольга побледнела и схватилась за грудь. Впервые за последние десять лет их тридцатилетней супружеской жизни она испытывала сейчас к мужу вместо привычного пренебрежения какое-то иное чувство. Она вошла в спальню и присела на край кровати. Ольга вдруг осознала собственную низость. Это мучительное чувство длилось несколько мгновений, она попыталась подавить его, но безуспешно. Как я с ним обращалась! Какие только гадости не говорила ему! Что заставляло меня это делать? Тщеславие, тряпки, зависть к живущим лучше нас? Услышав слова мужа, она очнулась.
— Ну, радиоприемник мне тоже хотелось приобрести, так что это не только твоя покупка. Интересно ведь послушать речи, концерты.
Ольга обрадовалась, что он заговорил. Она сделала компресс из отвара ромашки и положила ему на щеки. Постепенно к ней возвращалось внутреннее равновесие.
— Ничего, как-нибудь обойдемся, — сказала она.
— Я тоже так думаю.
— Все-таки раньше нам жилось спокойней.
— Когда раньше?
Она промолчала. В самом деле, когда это было? Когда они поженились и родились дети и у них не было кроваток? Она отогнала мрачные мысли и вспомнила шахтерские праздники и то, как за ней ухаживали штейгеры.
— Сегодня в двенадцать выступает фюрер, речь обещали передавать по радио, — сказала она, чтобы сменить тему. — Если по радио не будут, то прочтем в газете.
— За кого же нам голосовать?
— Курт сказал: только за Адольфа Гитлера!
— А фарштейгер?
— Тоже. Но сам он за Дюстерберга.
— А как быть с Гинденбургом?
— Курт сказал, что он ставленник плутократов.
— Я хочу знать, что ты думаешь.
— Я смотрю, как выгоднее. Курт говорит, что нацисты придут к власти. Так или иначе. Значит, и для нас лучше, если мы будем за них. — В ее голосе зазвучали знакомые резкие нотки, как всегда, когда она разговаривала с мужем.
Бинерт отвернулся к стене.
— Я вконец запутался. Люди с ума посходили. Тот, — он показал пальцем через плечо, намекая на Брозовского, — голосует за транспортного рабочего.
— Какое нам до него дело? А Гинденбург для нас больше не годится. Он стар.
— Мы тоже не молоды.
— Только не разговаривай так с Куртом. И особенно на шахте, слышишь? Если мальчик узнает… — Она приложила палец к губам и вышла из спальни.
Усевшись за стол, Ольга принялась подсчитывать долги. Оставалось еще уплатить семь взносов по тридцать пять марок. И, кроме того, три взноса за материал на пальто, о котором муж не знал.
Подперев голову ладонью и поджав губы, Ольга уставилась на лежавшие перед ней бумаги.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
По просьбе Брозовского Вольфрум пригласил к себе на квартиру своих старых товарищей по партии — Боде и Шунке.
Боде, осунувшийся, сидел на скамейке у печки и поеживался, будто в ознобе.
— Это… Это неправда, этого быть не может, — глухо проговорил он.
Шунке, попыхивая трубкой, пускал облака дыма. Он подошел к Брозовскому. Под его тяжелыми шагами заскрипели половицы.
— Иногда, Отто, мы тесно сближались с вами, например, во время забастовки. Но порой наши мнения сильно расходились. Вот ты сказал о едином фронте, что ж, может, это дело хорошее. Но то, что ты говоришь сейчас, — неслыханная клевета на наше руководство.
Брозовский спокойно выдержал его угрюмый взгляд и не спеша вынул из кармана газету.
— А это тебе знакомо? — Он протянул Шунке «Форвертс». — Орган твоего партийного руководства. Читай сам. Я поначалу тоже думал, что это невозможно, но здесь все написано. А ваша здешняя газета уже завтра перепечатает это воззвание.
Шунке остановился у стола как вкопанный. Нижняя губа его отвисла, и трубка чуть не вывалилась изо рта. Буквы запрыгали у него перед глазами. Он грузно опустился на стул.
— И ты собираешься голосовать за Гинденбурга? — спросил Брозовский.
Теперь в комнате было слышно только свистящее дыхание Шунке да приступ кашля, напавший на Боде. Когда Вольфрум заговорил, жена его вышла из комнаты.
— Я знаю вас, — обратился он к Шунке и Боде. — Знаю, что вы честные люди. До сих пор вам и в голову не могло прийти, что от вас потребуют такое. Но вот оно, черным по белому! — Он показал на газету, лежавшую перед Шунке. — Еще одно «меньшее зло». Это вершина позора! Тьфу!
Боде скрипнул зубами. В октябре восемнадцатого года, когда война была уже безнадежно проиграна, он очутился на Западном фронте в хаосе отступавших войск. Но фельдмаршал продолжал воевать, хотя знал, что проиграл окончательно. Бегство из одной линии окопов в другую, беспрерывное отступление днем и ночью фельдмаршал называл «организованным выводом войск на родину»… А теперь вожди социал-демократов — Герман Мюллер, Карл Зеверинг и Отто Вельс — требуют от него, Боде, чтобы он выбрал этого фельдмаршала президентом Германии!
— Нет! Не буду голосовать! Хватит! И будь что будет! — Он угрожающе выпрямился.
Поскольку в первом туре никто из кандидатов не получил решающего большинства, руководители СДПГ призвали своих сторонников голосовать во втором туре за Гинденбурга. Они сняли кандидатуру Брауна с той же легкостью, с какой большая часть их отказалась от своих прежних убеждений.
В порыве гнева Шунке скомкал газету.
— Почему вы упрекаете меня? Что-нибудь изменилось оттого, что ты вышел из партии? — крикнул он Вольфруму. — Разве я виноват во всем?
— Дело не в упреках, — ответил ему Брозовский, — речь идет о жизни и смерти. «Кто голосует за Гитлера, тот голосует за войну!» — сказал Эрнст Тельман. А кто — за Гинденбурга, тот прокладывает дорогу нацистам.
— Это старо.
— Тем не менее приходится повторять.
— Тельман не получит большинства.
— Если рабочие объединятся, изменится многое.
— Если, если!.. — воскликнул Шунке. Он подумал о Лаубе и Барте. На партийном собрании социал-демократов и у рейхсбаннеровцев они переспорят всех, кто бы ни выступил против этого решения.
— Неужели ты допустишь, чтобы в рабочем городе Гербштедте победил Гинденбург? — сказал Вольфрум. — Вряд ли ваше самопожертвование зайдет так далеко. Ведь здешние социал-демократы еще не превратились в воинский союз.
Шунке нервно теребил свои волосы. Потом с надменным видом схватил шапку и, не простившись, ушел домой.
— Я выступлю сам, — сказал Боде. — Однажды они меня смешали с грязью и выгнали как собаку. На этот раз не выйдет!
Брозовский посоветовал ему не действовать в одиночку.
— Чтобы изменить политику, — сказал он, — ваше руководство должно пойти другим путем. И вы, рядовые члены партии, обязаны заставить их. В одиночку этого не сделаешь.
Боде устало покачал головой.
— В теперешнем положении уже ничего не изменишь. Рабочие в нашей партии пассивны, решать будут не они.
— Но на производстве, в профсоюзах…
— Никто и пальцем не шевельнет.
— Это не так. Рабочие хотят бороться. Но им надо выступить единым фронтом.
— Посмотрим.
После этого разговора Боде навестил Цонкеля.
— Что решено, то решено, — сказал Цонкель. — Или ты полагаешь, что там, в Берлине, выставляют себя на посмешище?
— Как это — решено? Что стоит в газете, вовсе еще не решено. А на посмешище мы сами выставляем себя перед всеми рабочими!