пки котла, и направился в кухню. Газет еще не было — рано. «Радиоприемник бы!»
— Видно, этому кто-то задал перцу, иначе не могу объяснить, — сказала Минна. Смешная фигура Бинерта все еще стояла у нее перед глазами. — Кстати, ему ведь сегодня в утреннюю смену. Странно, что она не пустила его на работу. При ее-то жадности…
— Надо бы узнать… — Встревоженный Брозовский направился к двери, но не успел ее открыть, как в комнату вбежала Гедвига.
— Гитлер — рейхсканцлер! Мы слышали по радио. Юле зайдет позже. Они сейчас у Вольфрума. На рынке такой шум поднялся. Будьте начеку.
Она выпалила все это без остановки и ушла.
Брозовский даже скрипнул зубами. Теперь будет еще тяжелее. Партия уже предупредила коммунистов, велела им перейти на нелегальное положение, призвала повысить бдительность.
— У тебя что-нибудь еще запрятано дома? — спросила Минна мужа. Она сохраняла полное спокойствие, хотя видела, что он взволнован.
— Нет, ничего… — Его взгляд, обежав комнату, остановился на нише между дымоходом и шкафом. — Подожди, а знамя?
Минна вытащила из ниши знамя в клеенчатом чехле. Куда его девать?
— Следует ждать обысков, — сказал Брозовский. — Знамя надо спрятать в надежном месте. Посоветуюсь с товарищами. Сегодня же. В руки нацистов оно не должно попасть. — Он посмотрел на жену. У нее лишь чуть вздрогнули веки, когда она услышала его строгий голос.
— Как ты думаешь, что теперь будет? — спросила она. Он пожал плечами.
— Трудно сказать. Легко не будет. Раз у них власть, значит, будут зверствовать и убивать…
День едва занялся, а секретарь магистрата Фейгель и толстый Меллендорф уже водрузили на здании ратуши флаг со свастикой. Пролезая между чердачными балками, полицейский пыхтел, словно разжиревший племенной боров, и перепачкал свой парадный китель.
Цонкель, понурив голову, сидел в канцелярии и едва дышал, ошеломленный обрушившимися событиями. Меллендорф не хотел впускать его в ратушу.
— Ваша бургомистерская песенка спета, — съязвил он. — Теперь мы поставим другую пластинку.
Фейгель запретил Цонкелю исполнять служебные обязанности. Пока еще неизвестно, какие поступят указания. Но скоро все прояснится, господин фон Альвенслебен как раз собирается занять пост окружного начальника в Эйслебене.
Окружного начальника?
Цонкель сразу не разобрался, что сегодня в поведении Фейгеля бросилось ему в глаза: дерзость, заносчивость или надменность. Лишь позже он сообразил: да ведь секретарь городского совета был в коричневой форме!
В коридоре с шумом хлопали двери, топали сапоги: штурмовики осуществляли захват власти. Все происходило словно в кинофильме, с той лишь разницей, что у главных действующих лиц не было противников.
Цонкель остался один. Никто не интересовался бургомистром, никто не искал его, никто не спрашивал, никому он не был нужен.
Рядом, в кабинете Фейгеля, на окне установили громкоговоритель. В морозном воздухе грохотали марши, песни, нескончаемые крики «хайль» и отрывистый хриплый голос…
По рыночной площади, развернув штандарты со свастикой, шел отряд вооруженных винтовками штурмовиков и эсэсовцев в черных мундирах с автоматами. Их было не больше сорока. По дороге к ним присоединилось еще несколько человек.
Гербштедтцев почти не было видно на улицах. Возле биржи труда топтались несколько безработных. Явившийся на биржу Фейгель запер все двери.
— Сегодня праздник. Присоединяйтесь к демонстрации.
Безработные молча выслушали его и один за другим разошлись.
Над площадью звучали отрывистые лающие фразы — какой-то штурмфюрер произносил речь. «Германия, очнись! — горланил он. — Новые времена! Долой процентную кабалу! Сегодня мы взяли Германию, а завтра — весь мир будет наш…»
В погребке «У ратуши» звенели стаканы. Несмотря на холод, с самого утра здесь было полно народу, и трактирщик еле успевал разносить пиво.
Священник встретил посланную к нему депутацию на ступеньках своего дома. Звонить в колокола он отказался.
— Всемогущий господь установил праздничные дни по собственному усмотрению. Сегодня нет никакого христианского праздника…
Долговязый наглец в коричневой рубашке обругал священника, а приятель Бинерта Рихтер толкнул закрытую лишь на задвижку дверь колокольни и потянул за веревку. Заглушая слова священника, раздался удар большого колокола, прозвучавший во здравие еще одного канцлера, который только что завершил путь от Кайзерхофа до имперской канцелярии.
Нацисты продолжали свое шествие, кричали «хайль» и горланили песни.
Вслед за коричневыми и черными гитлеровцами шли группы «Гарцбургского фронта», пестрая смесь воинских союзов — стрелков, пехотинцев, саперов, ветеранов, — кто по два, а кто по четыре человека в ряду. С флагами, лентами, орденами и нарукавными повязками со свастикой. Во главе «штальгельмовцев» шагал фарштейгер Бартель в мундире «Стального шлема».
Из-за своей медлительности он все-таки прозевал момент и не примкнул вовремя к нацистам. Политика дирекции была настолько туманной, что он не сумел правильно сориентироваться. Он полагал, что с нацистами покончено после того, как в ноябре им пришлось откатиться и генерал Шлейхер «взял вожжи» в свои руки. Вот это характер! И вдруг такой сюрприз…
Хотя фарштейгер поспел только на второе сборище, он кричал «хайль» громче остальных, воодушевленнее. Старик Кегель в декабре ушел наконец на пенсию, стало быть, зевать теперь никак нельзя.
Остатки поредевшей кучки «штальгельмовцев», маршировавших сейчас вслед за Бартелем, были не очень-то представительны. Бартель сознавал это и старался еще более молодцевато и торжественно, чем обычно, печатать шаг. «Вот мучение-то, — думал он. — Терпи, авось зачтется». Гетштедтская улица шла круто на подъем.
Вдоль улицы приветствовали демонстрантов женщины. Ольга Бинерт махала флажком; рядом с ее откормленной пышногрудой фигурой жена фарштейгера выглядела усохшей монашенкой.
Бартель глядел прямо перед собой. «Стерва, ведь не пришла ко мне», — подумал он об Ольге. Он так рассчитывал на это. Штурмфюрер был моложе…
Из первых рядов колонны раздавались выкрики:
— Долой еврейскую кабалу! Долой! Германия, проснись!
Во главе гербштедтских штурмовиков шагал со знаменем сын зерноторговца Хондорфа.
Возле больницы, перед домом Брозовских, они загорланили еще сильнее. Громче всех кричал Рихтер, тесть Хондорфа, он выбежал из строя и пнул сапогом в дверь. Только Бинерт немного стушевался, даже сбился с шага.
— Долой коммунистов! На виселицу их!
Из чердачного окошка дома Бинерта на длинном флагштоке свисало, доставая почти до земли, огромное полотнище с белым кругом и черной свастикой. На других домах вдоль улицы лишь кое-где виднелись фашистские знамена.
После того как удары в дверь прекратились, Брозовский облегченно вздохнул, положил топор в угол и выпустил плачущего Вальтера из кухни в переднюю.
Руки Минны дрожали, когда она ставила кастрюлю с кипятком обратно на плиту. Не найдя пакетика с цикорием, она принялась искать его в кухонном шкафу, куда сроду и не убирала.
— Да ты всегда кладешь его в коричневую кастрюлю, вот же он, ха-ха-ха! — рассмеялся Вальтер, торжествуя, что мать растерялась среди ею самой установленного порядка. — К тому же никто не жаждет кофе. Или, может, ты, отец?
Брозовский посмотрел на жену. Она опустила глаза.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Поздним вечером, сидя за швейной машинкой, Минна шила из двух новых камчатных скатертей большой чехол. С полуоткрытым ртом, чуть склонив набок голову — так лучше видно, — она следила за тем, чтобы толстая складка материи равномерно ложилась под иглу и шов получался бы ровный. Работать аккуратно — было для нее насущной потребностью, она ничего не делала наполовину, тем более при шитье чехла.
Старший сын помогал ей, держа за концы сложенные скатерти, чтобы не получилось нечаянной складочки; он не сводил глаз со строчащей иголки и осторожно, миллиметр за миллиметром, тянул из-под лапки полотно. Работа была почти окончена. Из еще не зашитой стороны свесилась золотая бахрома. Мать заправила ее обратно, прострочила оставшуюся сторону, и две белые скатерти надежно укрыли знамя.
На улице под окнами послышались шаги. Минна прекратила шить. В комнате все стихло. Остановились или ушли?
Нет, пошли дальше.
— У страха глаза велики, — проворчал Отто.
Мать кивнула сыну. Продолжаем! Она нажала ногой на педаль и шумно выдохнула. «Осторожность — далеко не страх», — подумала она.
Брозовский отошел от окна. Напряженное выражение его лица понемногу смягчилось. Швейная машина равномерно застрекотала.
Он смотрел, как медленно разматывалась катушка.
— Готово. — Минна обрезала нитку. Короткие хвостики в конце шва она откусила.
Убрав со стола небольшую вазу, Брозовский сложил покрывавшую стол пеструю скатерть и повесил ее на спинку стула.
Отто одним взмахом набросил на стол только что сшитые скатерти и одернул уголки. Ну вот, все на месте. Правда, еще немного пахло нафталином. Он понюхал и решил, что запах скоро выветрится.
— Что ж, во всем есть своя положительная сторона. Вот и подарок к серебряной свадьбе подышит наконец свежим воздухом, — пошутил отец, чуть улыбнувшись. — Годами скатерти лежали в комоде, и мать ни за что не хотела вытаскивать это сокровище. Наверное, решила сохранить их новехонькими до золотой…
Сын молчал, хотя видел, что отец ждет от него ответа. Эта едва заметная улыбка и добродушное подшучивание резко контрастировали с горестной складкой у рта. Отто хорошо знал: отец шутит потому, что ему как-то надо выговориться.
Взяв с лежанки чехол от знамени, Отто сунул его под мышку, прихватил обе половинки разъемного древка и отправился в кухню. Когда оттуда донесся глухой треск, родители только молча переглянулись.
Отто разломал древко. Несколько мгновений он подержал на ладони металлический наконечник, сделанный в виде сжатого кулака, и топором смял его в бесформенный комок. Потом поднес спичку, и клеенчатый чехол мгновенно воспламенился под медным котлом, словно магний. Потрескивая, загорелись щепки, языки огня побежали по древку, жадно слизывая вздувшиеся пузырьки черного лака, и через секунду-другую все запылало.