Рюдигер начал было краткий обзор последних событий. Лаубе тут же прервал его, заявив, что сам читал газеты и слушал радио. Можно обойтись без вступления, так как времени у него в обрез. Пусть Рюдигер скажет сразу, что они хотят от него с Цонкелем.
— Можно в нескольких словах? Мы хотим обсудить с вами, каким образом можно быстрее всего создать сплоченный боевой фронт всех рабочих и антифашистов для свержения гитлеровского правительства. Какими средствами мы сможем сломить открытый террор нацистских банд, направленный против всех рабочих. Хотим установить, какими силами мы располагаем, как ввести их в действие и готовы ли вы начать борьбу вместе с нами. Терять время нельзя.
Рюдигер произнес все это, сохраняя полное спокойствие.
Минут пять царила тишина. Цонкель спрятал лицо за носовым платком, а Лаубе уставился на сцепленные руки. Он сидел, закинув ногу на ногу и опустив глаза. И зачем он сюда пошел? Ведь было ясно с самого начала, он должен был знать это, да и знал: коммунисты хотят совершить путч. Заварить свою кашу. Было бы удивительно, если бы они не намеревались это сделать. Уж он-то их знает. Вот Барт поступил умнее.
Молчание стало невыносимым. Юле Гаммер беспокойно заерзал на стуле, потеряв всякое терпение. Брозовский заметил это и положил руку ему на колено. Внизу из репродуктора рвался чей-то крикливый голос. Судя по всему, то был Геббельс, новый министр пропаганды. Вероятно, шла трансляция из берлинского «Шпортпаласта»…
— Я думаю, что надо сначала определить, — сказал Вольфрум, — придерживаемся ли мы единого мнения о нацистском правительстве. То, что сейчас происходит, касается нас всех.
Цонкель убрал носовой платок. Смотри-ка, он сунул его в нагрудный карман, подумал Юле Гаммер, а не в штаны, как это делал раньше. Быстро обучился хорошим манерам господин Мартин. Потеряв терпение, Юле грубо спросил:
— Будет у нас мужской разговор или нет?
— Неужели вы всерьез думаете, что, сидя в Гербштедте, можно делать большую политику? Такие вопросы решают в Берлине, а не в провинции, — ответил Цонкель.
— Дело не в провинции — террор здесь точно такой же, как и там. Но допустим, что в Берлине уже не могут больше принять нужных решений. Значит, нам тогда и не дышать, что ли? — Рюдигер вопросительно посмотрел на Цонкеля.
— Что значит террор?.. До сих пор ничего еще не случилось такого, что давало бы основание делать подобный вывод.
— Ошибаешься. Сегодня полиция вместе со штурмовиками и эсэсовцами совершила первые налеты, в последние дни аресты следуют один за другим. Геринг со своей бандой ворвался в здание ЦК компартии, нашу прессу запретили, наши депутаты не могут пользоваться своими мандатами, нашу партию загоняют в подполье… Будем выжидать, пока очередь дойдет и до вашей партии? Официальные запреты не заставят себя ждать. А тем временем нацисты разделаются с вами.
— С нами? Интересно! Я еще ничего не слышал о том, что ты говоришь. «Классенкампф» мне доставили сегодня, как обычно.
Цонкель безуспешно пытался вспомнить, кто ему принес газету и какой это был номер — сегодняшний или вчерашний. В ратуше творилось что-то странное. Кроме уборщицы и страдающего астмой курьера, он никого там не встретил. Секретарь магистрата засел в своем кабинете и действовал совершенно независимо, однако не забывал переправлять ему, Цонкелю, с курьером указы и циркуляры прусского премьер-министра и министра внутренних дел Геринга, число которых множилось с каждым днем.
Лаубе прищелкивал пальцами, делая вид, что его одолевает скука. Интересно, с чего это они вдруг взялись защищать свою легальность, а ведь прежде о принципе легальности и знать ничего не хотели? И социал-демократы, видите ли, должны еще поддерживать их.
— Ясно одно: нацисты укрепляют свои позиции, — ответил Рюдигер. — Отрядам СС и штурмовикам выдано оружие из арсеналов рейхсвера и полиции. «Стальной шлем» и другие союзы скомплектовали группы вспомогательной полиции, их также снабдили винтовками. Вот вам и армия для гражданской войны. Из состава берлинской полиции, рядовых и офицеров, Геринг отобрал людей и формирует собственный полицейский полк. В прусской полиции нацистов полным-полно…
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Лаубе вызывающим топом.
— Ничего. Просто цитирую то, что вычитал в сегодняшней «Фольксблатт».
— Нет никакого смысла торчать здесь.
— Будешь ждать, когда тебя схватят за горло?
— Меня?.. Чепуха!
— Товарищ Лаубе, выслушай меня спокойно и терпеливо, — начал Брозовский, которому стало не по себе от словесной перепалки. Они действительно не сознают всей серьезности положения. Либо они в самом деле ничего не подозревают, либо не хотят понять. — Фашисты перешли в наступление. Они основательно подготовились. Сначала они запретят нашу партию. Рюдигер уже говорил, практически нас…
— Да бросьте эти пышные надгробные речи. Вы словно на собственных похоронах выступаете.
— Товарищ Лаубе, — невозмутимо продолжал Брозовский, — после того как нацисты запретят, арестуют и разгромят нашу партию, наступит черед СДПГ. Потом пойдут профсоюзы, буржуазные демократы… — Брозовский говорил быстро, словно опасаясь, что Лаубе его не выслушает.
Так оно и случилось.
— Ерунда! — перебил его Лаубе.
— Можешь прочитать об этом в книге Гитлера «Моя борьба».
— Оставь свои поучения.
— Есть примеры в истории, товарищ Лаубе. Вспомни Италию, Маттеотти! Тогда ты говорил…
— Избавьте меня наконец от ваших премудростей и ссылок на «тогда». Мы в Германии, а не в Италии.
— Будем продолжать в том же духе, товарищ Цонкель? — резким голосом спросил Брозовский бургомистра. — Вы не могли не заметить, что после тридцатого января действительно кое-что изменилось. Если мы не найдем общего языка, они разделаются с нами поодиночке, с каждым в свое время.
— У нас существует конституция. Ей присягал президент, такую же присягу обязан принести и рейхсканцлер.
— Он так и сделает, а потом тебя подошьют в архив. — Брозовский вытер пот со лба. Неужели они так наивны?
— Где ты живешь, Мартин? — Вольфрум поднялся, резко отодвинул стул. — Чего стоит конституция — видишь сам. Чтоб поговорить друг с другом, мы дожидаемся темноты и прячемся в таких вот комнатушках.
Напускное спокойствие слетело с Цонкеля.
— Чего же ты хочешь?.. Всеобщую забастовку? При семи миллионах безработных об этом и думать нечего. И вы хотите втянуть нас, не так ли? Нет, мы не пойдем на это. Правительство пришло к власти легально. Нет никаких законных оснований объявлять всеобщую забастовку против Гитлера. В законности и состоит, кстати, его отличие от капповского путча, вы, кажется, это имеете в виду, если я вас правильно понял. Надо дать нацистам возможность прогореть. Они долго не продержатся…
— А тем временем тебя повесят, — перебил его Брозовский. — И тебе будет трудно решить, законно это сделано или нет.
— Обычные ваши разглагольствования. Болтайте, болтайте. Сегодня имперский министр внутренних дел заявил представителям прессы, что правительство будет действовать вполне законно и в соответствии с конституцией.
— Так ведь это Фрик! — вспылил Вольфрум.
Лаубе вдруг повысил голос до пронзительного визга:
— Если коммунистическая партия сама не спровоцирует своего запрета, то ее не запретят.
Решающее слово было сказано. Социал-демократ Лаубе произнес его.
— Вы еще вспомните об этом, — медленно проговорил Брозовский.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Этой ночью Брозовский спал не у себя. Выполняя указание партийного руководства, он ночевал в одной из явочных квартир в Гюбице.
Товарищ, предоставивший ему убежище, работал дорожником на эйслебенской автостраде, а кроме того, вел собственное хозяйство — у него с женой было пять моргенов земли. Он хорошо подготовил квартиру и заверил своего тайного гостя, что тот может жить здесь хоть несколько месяцев. Еды на это время хватит, нуждаться он ни в чем не будет.
Хозяин провел Брозовского на чердак. Под стропилами висели четыре свежекопченых окорока.
— Полюбуйся-ка. — Он постучал пальцем по толстой свиной коже.
И в самом деле здесь можно было скрыться на долгое время. Чердак низенького дома был забит кипами прессованной соломы. Стоило отодвинуть несколько кип в сторону, и в стене открывался небольшой проем, который вел на чердак примыкающего к дому хлева. Оттуда проем тоже прикрывали кипы соломы. Внешне это выглядело так, словно брандмауэр, разделявший два чердака, был с обеих сторон обложен штабелями соломы. Да и куда еще складывать солому?
Пришлось изрядно потрудиться, чтобы сдвинуть кипы. За ними-то и находились апартаменты Брозовского. Над головой, в плоской толевой крыше светилось окошко с откидной фрамугой, Брозовский улегся на узкую походную кровать и с блаженством закутался в уютные толстые перины с синими цветочными узорами. Через оконце доносилось позвякивание цепочки, которой была привязана телка. Рядом, за тонкой перегородкой, также лежала солома, а дальше, у люка, стоял огромный ларь с зерном. К люку можно было попасть только со двора по приставной лестнице.
Этот потайной уголок устроил себе сын хозяина, погибший несколько лет тому назад под дорожным катком. Никто не знал о существовании чердачной каморки. Только одно было плохо — помещение не отапливалось.
Брозовский задумчиво смотрел в окошко на звездное зимнее небо. Кому будет польза от того, что он проживет здесь в относительной безопасности долгое время? Никому. Но партия по-иному понимала жизнь на нелегальном положении. Товарищам, которым угрожает опасность, надо на какой-то срок исчезнуть. Пусть так. Однако работа должна продолжаться, иначе уход в подполье будет означать только одно: спрятаться. А это немыслимо. Напротив, партия обязана сейчас утроить, удесятерить свою активность. Времени терять нельзя, это равнозначно гибели. Вот как следует понимать подполье.
Его хозяева были настроены благодушно. Судя по всему, они верили, что фашистская диктатура — явление временное. Очень много людей думают так же. Это хорошо. Большая опасность состоит, однако, в том, что ничего не предпринимается. Нацисты власть не уступят. Если их не свергнуть теперь, «третий рейх» может просуществовать немалый срок. Сами гитлеровцы говорят о «тысячелетнем рейхе»; хоть они и профессиональные врали, нельзя не видеть, что они намерены обосноваться надолго. Тому, кто этого не видит, придется пенять на себя. Но наибольшая опасность заключается в тезисе СДПГ о «прогорании» нацистов. Этим лозунгом социал-демократы убаюкивают рабочих, парализуют их боевую силу и мешают им осознать главное: чтобы предотвратить страшную беду, необходимо бороться. Бороться теперь, сегодня, сию минуту! Сколько времени, по мнению этого беспомощного простофили Цонкеля, будет длиться «прогорание» нацистов? Месяц, год, десятилетие? Кто доживет до их конца?