Цонкель и Лаубе отказались бороться — правление их партии не высказалось… Как будто они когда-либо высказывались… Они промолчали, когда, нарушив конституцию, выставили за дверь Брауна и Зеверинга, и они не скажут ни слова, когда нацисты избавятся от Цонкеля.
Брозовскому вспомнилось известное выражение: против объединенной силы профсоюзов никакое правительство не выстоит и сорока восьми часов!
Это было сказано тогда не спьяну и не из хвастовства. В тысяча девятьсот двадцатом Капп и Лютвиц почувствовали это на собственной шкуре. Ну и что?
На этом все кончилось. Рабочие массы выгнали бы сейчас фашистскую нечисть в два счета, как в свое время каппистов. По всей Германии необходимо создать единый фронт, единое руководство, вот тогда нацистский кошмар развеется как дым.
От волнения на лбу Брозовского выступила испарина. Он подумал, что его бездеятельность, его временное пребывание в безопасности может ускорить приближение катастрофы, угрожающей рабочему классу, и от такой мысли стал мучиться угрызениями совести.
Все ли он сделал?
Нет! Играл в карты — на белую фасоль. Смешно! Стоял на футбольном поле и наблюдал, как мальчишки гоняли мяч. Развлекался! Рассуждал о политике с Минной на кухне, ругал все на свете, иронизировал, брюзжал, но ничего не делал. Попусту тратил время! С важным видом строил всякие теории и предоставлял событиям идти своим чередом — как и сейчас!
А может, теперь уже поздно?
Нет. Для настоящего коммуниста никогда не может быть поздно. Еще существует партия, и рабочие полны решимости бороться. А рабочие будут на земле всегда, и всегда готовые к борьбе. Рабочие были, есть и будут всегда. Без рабочих нет жизни…
Хорошо. А кто их организует, поведет, разъяснит и укажет им путь? Партия! А где она?
Брозовский горько усмехнулся.
Хорошо валяться тут в постели. Партия может им гордиться. А сам он разве не партия? Разве горняки, перед которыми он сотни раз выступал, не питали к нему доверия, разве они не видели в нем, Отто Брозовском, партию?.. Он не переоценивает себя, отнюдь. Это доверие относилось к партии, от имени которой он говорил. А может быть, горняки с Вицтумской шахты сейчас-то и ждут его, может, думают, что их бросили в беде? Может быть, четыреста мужчин и женщин на бирже труда — ждут его совета?.. Судя по его поведению — не ждут. Он может беззаботно почивать на лаврах, все чудесно идет своим чередом. Такого Брозовского, по-видимому, никто не ждет, да и зачем? Тот Брозовский выступал на собраниях с речами, если не было непосредственной угрозы, если все проходило благополучно, если с ним ничего не случалось. Собраниям этим не мешал ни дождь, ни мороз — они проходили в натопленных залах. В самом деле было чудесно. Вот это придавало духу. А если не придавало, то и не убавляло. Все было не так уж плохо. Верно, господин товарищ Брозовский?
Безответственный негодяй! Уж наверняка пролетарии ждут не дождутся какого-нибудь сверхъестественного существа, и спасение может прийти к ним теперь не иначе как только с неба. Ничто другое не помогло…
Брозовский сбросил с себя перину, поднялся с кровати и распахнул настежь фрамугу. Его обдало ледяной волной воздуха. Сейчас это было ему кстати.
«Кто голосует за Гитлера, тот голосует за войну!» Где только не повторял он эти слова: и на бирже труда, и в прокуренных пивных, и под землей в шахте, и в душевой, на квартирах, лестничных клетках и во дворах. А как он похвалялся своей мудростью перед Боде и Шунке! Сначала война внутри страны — она уже идет. А потом?..
Понимает ли уже кто-нибудь сейчас, что будет дальше? Немногие. Люди едва ли догадываются о том, чем могут окончиться теперешние события. Им надо разъяснить это. Нацисты здорово расхвастались, спору нет. Поэтому нужно предупредить народ, что у нацистов огнестрельное оружие, которое в руках общепризнанных убийц стреляет само.
Он стоял, прислонившись спиной к холодной стене, пока не окоченел, потом опомнился и, дрожа от озноба и возбуждения, снова улегся в постель.
К концу дня двенадцатого февраля об этом узнал и Брозовский. Он стоял полуодетый в своем убежище, собираясь вечером покинуть его. Старый закаленный дорожник с бурым, продубленным ветрами и непогодой лицом дрожал от гнева. Он вернулся раньше, чем обычно, со своей воскресной прогулки, едва пригубив заказанную им в деревенском трактире кружку пива. Поначалу Брозовский ничего не понял из его сбивчивого рассказа. Что там стряслось? Неужели ему суждено получить из Гюбица опять дурные вести, как в тот раз, когда сообщили о предательстве во время забастовки?
Эсэсовцы совершили налет в Эйслебене на помещение комитета КПГ и расположенный за ним зал рабочего спортивного союза. Три человека убиты, число раненых еще точно не установлено. Их десятки, большинство — дети.
Это было намеренное убийство… Забыв попрощаться, Брозовский со всех ног кинулся на зимнее вечернее шоссе.
За несколько дней до этого гаулейтер Йордан вызвал к себе в Галле крейслейтера Альвенслебена и отчитал его как школьника. Долговязый помещик стоял по струнке перед низеньким гаулейтером, в чистоте расы которого он уже давно сомневался, и бормотал извинения. Йордан не дал ему договорить.
Отсиживаться в окружном совете по уютным кабинетам, нагуливать жир, почивать на незаслуженных лаврах, позволять чествовать себя как победителя — этому должен быть положен конец. Не для того совершена национал-социалистская революция… Йордан пыхтел от негодования.
Нацистам, несмотря на все их усилия, не удалось пробить мощную оборону мансфельдских горняков. И то, что они раструбили на весь мир о захвате власти, ни в малейшей степени ничего не изменило. Горняки остались непреклонны. Нацистам лишь удалось привлечь на свою сторону неустойчивые элементы и часть мелкобуржуазной прослойки. Для парадного марша такого пополнения было маловато.
И никто не понимал этого лучше самого Йордана. Звонок из канцелярии фюрера — не шуточки. И все из-за этого хвастуна голубых кровей, фон Альвенслебена. Сидит со своей шайкой бездельников, пьянствует и пальцем пошевелить не желает, чтобы разделаться с пролетарским сбродом.
Нет, коммунистам надо всыпать, это решено. Дрожа от гнева, гаулейтер приказал всем отрядам СС области Галле — Мерзебург вступить в город Лютера в воскресенье. Во-первых, он проучит — и надолго — проклятую «коммуну», а во-вторых, покажет белоручке-крейслейтеру, как это делается. Долготерпению пришел конец.
— Идите! — грубо крикнул он Альвенслебену.
И наступление началось.
Под звон колоколов старой церкви у рынка, созывавших к заутрене, по городу затопали взводы эсэсовцев, которых привезли на многочисленных грузовиках. Впереди, в сопровождении усиленного эскорта, шагали Йордан и Альвенслебен. В верхней части города, на Брайтенвег, группа налетчиков, открыв прицельный огонь по окнам здания комитета КПГ, ворвалась в него. Находившиеся в здании товарищи отбивались всем, что было под рукой. Они падали один за другим, сраженные пулями и ударами остро заточенных саперных лопаток. Секретарю комитета выбили глаз, пули изрешетили штукатурку на стенах, помещение было разгромлено; клубок вцепившихся друг в друга тел выкатился на улицу. Еще уцелевшие защитники, яростно действуя кулаками, выгнали бандитов за двери; сбитые с ног эсэсовцы, лежа на земле, открыли огонь, и новая волна фашистов, топча раненых, опять ворвалась в помещение. Оставшихся в живых рабочих оттеснили к спортивному залу.
Жители соседних домов поспешили было на помощь, но выстрелы загнали их обратно. Эсэсовцы окружили квартал и с тыловой стороны подошли к спортзалу, где в это время сорок — пятьдесят ребят занимались физкультурой. От винтовочных залпов разлетелись огромные окна. Началась страшная паника. Дети и преподаватели бросились к выходу во двор, но оттуда, навстречу им, бежали товарищи из здания комитета, которых преследовали «старые бойцы» Йордана в черных мундирах.
В нацистов полетели гимнастические булавы, пошли в ход гантели. Силы были слишком неравные.
Обороняющихся били прикладами, лопатами, ременными бляхами. Несколько человек, пытаясь спастись, залезли на крышу, но их оттуда сбросили…
В понедельник утром служащие биржи труда были удивлены: толкотня у окошек вдруг уменьшилась, а потом и вовсе прекратилась без какой-либо явной причины. В окнах было видно, как стоявшие на улице разрозненными группами безработные начали собираться в большую толпу. В прежнее время в этом не увидели бы ничего необыкновенного, однако с некоторых нор такого не наблюдалось. Заведующий биржей, решивший было перекусить, завернул бутерброд в бумагу. От волнения он даже опрокинул крышку термоса, наполненную дымящимся кофе.
— Убийства в городе Лютера Эйслебене, убийства в Бреслау, убийства в Эссене, убийства в Хемнице, убийства в Кенигсберге, убийства в Гамбурге, Берлине, Лейпциге, во многих городах и деревнях… Такова кровавая диктатура фашизма! Сколько это еще будет продолжаться, товарищи?
Меллендорф, носивший с конца января специальную форму и считавший своим долгом ежедневно следить за порядком возле биржи труда, был поражен, когда ему под ноги упала листовка. Это же запрещено! Но прежде чем он понял, что происходит, до его ушей донесся голос оратора.
Мужчины и женщины подходили ближе, чтобы лучше слышать. На тротуарах останавливались прохожие.
— Что случилось?
Брозовский здесь. Значит, слух о его исчезновении — неправда. Вот он, стоит на ручной тележке.
Некоторые женщины, направлявшиеся за покупками, услышав оратора, испуганно заторопились дальше. Другие остановились: интересно, что говорят коммунисты, ведь еще неизвестно, чем все…
— Нацистское господство — это подавление всякой свободы. Оно отнимает у рабочих последние права. Фашизм — это убийство и война. Создайте единый фронт для свержения Гитлера. Объединяйтесь…
Служащие биржи труда закрыли двери. Говорить такое на глазах у полиции — чистейшее безумство. Заведующий биржей, сняв телефонную трубку, начал дрожащей рукой набирать номер. Кто-то из служащих посоветовал ему не вмешиваться в это дело.