Минна вскоре устала слушать нескончаемый поток слов о прекрасных поездках в норвежские фиорды и на лазурную Адриатику, о наконец пробудившейся Германии и немецком трудолюбии, об избавлении от процентной кабалы, о великогерманском рейхе, о немецкой продукции, о разгромленной финансовой олигархии и прервала его:
— Скажите же наконец, что вы от нас хотите, зачем вы, собственно, пришли, господин Гюнермарк?
— И вы еще спрашиваете? Разве вы сами не чувствуете, что вы с каждым годом все больше и больше изолируетесь? И вместо того чтобы признать свою неправоту, ваш муж выступает с надгробными речами.
— Мы всегда шли прямой дорогой. И когда умирает порядочный человек, его не закапывают, как собаку. Неправедно поступали другие, а неправость к добру не ведет, — закончила Минна несколько громче, нежели намеревалась.
Либо этот человек ничего не понял, либо не хотел дать маху.
— Фюрер снял все ограничения на прием в национал-социалистские организации, — сказал он вежливо. — Все национальные силы призваны вступать к нам. Вам тоже представляется шанс. А с тем, что после всего еще останется, — он повысил голос, — мы рассчитаемся. Беспощадно. Смотрите не опоздайте. Хайль Гитлер!
Вставая, он оперся о стол и скомкал скатерть прежде, чем выбросил вперед руку в нацистском приветствии. Он был раздражен и не хотел этого показывать.
— Будьте здоровы, — сказала Минна и, выждав, пока гость покинет дом, поправила сползшую скатерть.
В последние дни Отто, как и отец, то и дело выходил во двор, разглядывал желтые пятна на задней стене дома и беспокойно бродил взад и вперед.
Мать выжидательно наблюдала за ним. Суровое выражение лица и взгляда, которые она бросала на сына, словно приказывали: «Да действуй же скорее, нельзя медлить!» Порой ему хотелось, чтобы она высказала вслух свои мысли, посоветовала что-нибудь. Но Минна всегда была скупа на слова. Как бы случайно остановившись возле крольчатника, она лишь сказала, что кролики еще больше прогрызли дыру в глиняной стене. Поманив животных к себе пучком клевера, мать молча посмотрела на Отто и подбоченилась.
Сын, стоя посреди двора, тоже подбоченился и сказал, что для ремонта штукатурки на фасаде ему понадобится длинная лестница и немного цемента.
Отто купил мешок извести, ведро цемента, Вальтер принес гравия, и братья начали с того, что замазали облупленный фасад дома. Вальтер притащил также большую, похожую на снарядную гильзу, жестяную банку из-под карамели, выброшенную лавочником. Теперь конфеты хранили в стеклянных банках.
Знамя по-прежнему отливало огненным глянцем. Туго свернутое и зашитое в клеенку, оно точно уместилось в цилиндрическую жестяную банку. Четыре пары рук прикоснулись к нему, прощаясь, прежде чем Вальтер запаял крышку. Шесть горящих глаз оставались сухими, увлажнились только материнские. Испуганно оглянувшись, словно кто-то мог увидеть слезинки на ее лице, Минна вытерла глаза фартуком.
Брозовский сам светил карбидным фонариком; Отто выломал подгнившие доски крольчатника, примыкавшие к стене. Когда в нишу опустилась банка, кролики ринулись в нижний этаж и забились в угол. Вальтер влез в крольчатник с ведром цементного раствора и замазал нишу сверху. Потом твердая рабочая рука Отто быстро заделала отверстие снизу. Несколько ящичных дощечек заменили выломанные. Кролики обнюхивали свежую солому. Клетка обрела обычный вид. Минна подбросила животным еще немного корма.
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Жизнь в доме Брозовских словно замерла на долгое время. Немецкий народ получал пушки вместо масла. В Испании второй год бушевала гражданская война. Единственная связь с миром поддерживалась через маленький самодельный радиоприемник, возле которого старый Брозовский просиживал вечерами, плотно завесив окна и заперев двери.
Он не замечал перемен в поведении старшего сына. От природы замкнутый, Отто обычно редко выходил из дому. Он стеснялся людей и не любил толпы. Сидя в уголке дивана, не принимая участия в семейных разговорах, он мечтательно улыбался и тихонько насвистывал. Но в последние дни, к удивлению родных, он стал чаще выходить из дому, возвращался ночью, а на другой день бывал весел и бодр.
Некоторое время мать тоже ничего не замечала. Но вскоре почувствовала, что сын что-то затеял.
Наконец весной, краснея и заикаясь от смущения, Отто открыл свою тайну: он собирается жениться.
— Кто же она? — спросила мать.
— Да ты ее не знаешь, — замялся Отто.
— Надеюсь, ты не будешь возражать, если мы познакомимся с невестой? — насмешливо спросил отец.
Покраснев как рак, Отто выбежал из комнаты. Со двора донеслось его громкое пение.
— Рад, что наконец признался. — Брозовский весело подмигнул жене.
Отец не ошибся. Уже несколько недель Отто собирался поговорить с родителями, но откладывал со дня на день. И сейчас он был очень доволен, что все прошло удачно. Вальтер, узнав новость, стал барабанить кулаками по спине брата.
— Ну и хитрец! Другие хвастаются своими невестами, а ты прячешь. Интересно, скоро я буду дядей?
Вальтер помчался вокруг стола, спасаясь от ремня Отто.
И вот наступил торжественный день: Отто привел невесту.
— Это Лизбет, ее отец работает на латунном заводе…
Отто чувствовал настоящий страх перед матерью — он знал, какой у нее зоркий глаз, и не был уверен, выдержит ли девушка испытующий взгляд. Но волнения были напрасны: его невеста, простая, расторопная девушка, сразу пришлась Минне по сердцу.
Скромные свадебные торжества окончились быстро, почти не замеченные соседями; молодые поселились наверху, и Лизбет вошла в семью, словно принадлежала ей всегда. В доме стало несколько оживленнее.
Осенью произошли еще два знаменательных события: Отто досрочно стал отцом, а несколько дней спустя, когда он возвращался из шахты, его снова встретил тот самый велосипедист, который два года назад передал ему письмо из Саарской области и которого он так долго и нетерпеливо ждал.
— Один человек вспомнил о тебе, — лаконично произнес велосипедист, вручив Отто помятый конверт, и поехал дальше.
Газеты сообщали о взятии Гижона франкистскими войсками. Герника была разрушена. Нацистская пресса утверждала, что красные сровняли город с землей, хотя весь мир знал, что немецкие летчики на «штукасах» разбомбили маленький баскский городок дотла. Гитлеровский легион «Кондор» вписал еще одно позорное деяние в мировую историю.
Письмо читали дома всей семьей. Его прислал Пауль Дитрих из Испании. Этот конверт объехал полсвета. Он побывал в карманах матросов, докеров, железнодорожников и нелегальных курьеров. В письме сообщалось, что Эльфрида с ребенком живет в Советском Союзе, а Пауль с осени тысяча девятьсот тридцать шестого года сражается в рядах Интернациональной бригады. «No pasarán!»[8], — заканчивалось письмо.
Отто сжал кулаки. А он торчит здесь, ничего не делает, даже пальцем шевельнуть не может. События вокруг идут своим чередом. Малейшее движение антифашистских групп беспощадно подавляется. Отец сидит у радио; вся его деятельность свелась к слушанию московских передач. Передавать услышанное дальше он уже не мог.
— Я не могу больше сидеть сложа руки, — сказал Отто отцу. — Почти два года прошло, а мы только сейчас от какого-то велосипедиста узнаем, что наша партия жива. Но где она?.. Мы-то не участвуем в ее борьбе.
Он опустил голову и уставился в стол. Брозовский принял слова сына как упрек и не нашелся, что ответить. После долгой паузы Отто прокашлялся и сказал:
— Это не дело, отец, что нас так долго не привлекают к работе.
Брозовский-старший еще больше ссутулился.
— Мне тоже это не нравится. Я все жду и жду… Но, видимо, у подпольного руководства есть свои соображения…
— Соображения, причины… Я хочу действовать! — Отто нетерпеливо стукнул кулаком по столу. — А может, нам не доверяют?
— Ерунда! Кто может нам не доверять? Просто за нами фашисты следят особенно внимательно и того, кто с нами свяжется, тотчас повесят.
Брозовский был недоволен тем, что мог только успокаивать. Точно так же, как и Отто, он знал: партия жива. Это было ощутимо по тысячам мелких событий и происшествий, а иногда и зримо.
Аресты в Гетштедте, в Эйслебене, на шахте; неожиданно забрали совсем незнакомых людей… Однако бывших заключенных все еще не привлекали к подпольной работе в целях безопасности. Их ряды после арестов поредели. Судебные процессы следовали один за другим, но общественность ничего о них не знала; подпольные группы не были связаны друг с другом.
— Только один-единственный раз я имел связь с центром, — тихо сказал Брозовский, — но этот товарищ вынужден был скрыться. Поэтому я не рассказал тебе. Местное руководство провалилось, он один уцелел. Полагаю, что ему удалось бежать за границу.
— Но ведь ЦК должен находиться где-то в стране, не все же работают за границей.
— ЦК здесь! — ответил Брозовский с уверенностью, не допускавшей никаких сомнений.
— Тогда я организую на шахте тройки. Надо только начать, а связь с центром мы уж найдем.
Отто объединился с Вольфрумом, Боде, Шунке и другими товарищами. Но дело не подвигалось, связаться с центром не удалось. Работа их ограничивалась шахтой и распространением информации.
Слушали радио. Интернациональные бригады заняли Теруэль, однако войска генерала Франко, в состав которых входили легионеры, марокканцы, итальянцы и немцы, вновь захватили его. Немецкие войска оккупировали Австрию, Чемберлен — «человек с зонтом» — продал Чехословакию на Мюнхенской конференции. Вальтера послали отбывать трудовую повинность. По всей Германии раздавался «Эгерландский марш», вскоре он загремел из Пражского Града. Брозовский хворал. Началась война.
Зимой пришло письмо от Вальтера из Польши:
«Срок трудовой повинности для меня окончился, теперь я солдат. Мамочка, пришли мне, пожалуйста, серые шерстяные носки: здесь, в Кутно, холодно, — читал вслух Брозовский. — Отпуска мне пока не дают».