Внезапно постучали в дверь. Отто сразу исчез. Мальчик бросился за отцом.
— И я с тобой!
— Постой! — Минна крепко ухватила малыша за руку. Такой он бабушку еще ни разу не видел.
Лизбет, открыв дверь, вернулась в комнату, поджав губы. За ней шла Ольга Бинерт.
У Минны застучало в висках; она машинально взяла со стола блюдо с печеньем и убрала в буфет.
— Я пришла просить прощения. Что было — то было. Каждый расплачивается за свою вину. Мы тоже дорого заплатили. У вашего ребенка есть, по крайней мере, отец…
Минна закашлялась, лицо ее сделалось фиолетовым. Этого она не выдержит. Нет, не выдержит. Что говорит эта женщина?
— Соседям нужно держаться вместе. Особенно в такое время. Вы должны быть уступчивее. Каждый должен чуточку уступить…
Минна хотела что-то сказать, но язык не повиновался ей.
— Если американцам нужно это знамя, отдайте им его. Вам от этого будет только польза. Ведь они совсем не такие…
Неожиданно в комнату вошел Отто, белый как мел.
— Вам лучше убраться отсюда, — тихо сказал он. Его трясло от гнева.
ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ
В Гербштедте возникли слухи, распространявшиеся беженцами, которые тайком переходили демаркационную линию; первые подтверждения тому, что слухи эти не были досужими вымыслами, поступили из Вельфесгольца. Молодая баронесса уже дважды ездила на машине к родственникам в Ольденбург, и в ее замке упаковывают вещи. Шунке узнал это от племянницы, служившей горничной у баронессы.
Американцы уходят, средненемецкая область, Саксония и Тюрингия войдут в советскую оккупационную зону…
— Вся эта сволочь торопится спасать свою шкуру. Под крылышком американцев и англичан они чувствуют себя в безопасности. Майор, который день-деньской околачивается в замке, выписал баронессе специальный пропуск для поездок в западные зоны, — сообщил Шунке Цонкелю, зашедшему узнать, как дела.
— Значит, это все-таки правда. Хоть бы все кончилось благополучно! — взволнованно сказал Цонкель.
— Послушай, Мартин. Мы ведь ждем этого. Я боюсь даже вообразить, какое разочарование было бы, если бы Красная Армия остановилась на Мульде и Эльбе.
— Ты это серьезно?
— Не понимаю тебя… На них, по крайней мере, можно положиться. Ты же видишь, как ведут себя американцы: от них ты толку не добьешься. Левой рукой они вроде бы хватают фашистов за горло, а правой в то же время мешают наводить порядок и строить все заново. А что в ратуше? Ложная тревога.
— Не совсем так. Может, меня все-таки утвердят…
— Ну и что из этого получится? Будешь той же марионеткой, что и раньше. Командовать будут другие! Ты же слышал, какие взгляды у коменданта на демократию. Явно не наши!
— Но ведь ландрата они признали, а он — коммунист. И они это знают.
— У них не было иного выхода: они поняли, что за ним стоят горняки. Да, он навел порядок, пустил воду, газ, электричество. Он поставил их перед фактами. Что им оставалось?
Шунке завелся. Уже целую неделю он с товарищами пытался сбросить с бургомистерского кресла американского ставленника и забрать управление городом в свои руки.
Вольфрума и Отто Брозовского выгнали из ратуши.
— Надо с ними объясниться. Так или иначе, силой мы их не одолеем. — Цонкель призывал к спокойствию. По его мнению, следовало выбирать более разумную и вежливую форму.
— Дело не в форме. Американцы не дают нам дышать, — взорвался Шунке. — Сажают нам на шею управляющего альслебенской мельницей. А кто он такой? Надеюсь, тебе не надо объяснять, что он — самый отъявленный реакционер во всей округе? «Либерал, либерал, либерал»… Покорно благодарю.
— Ты все видишь в слишком мрачном свете. Естественно, они предпочитают буржуазные кандидатуры.
— В том-то и дело!
— Да не ори так!
— Прикажешь мне прикидываться тихоней? Либо руководить будем мы, либо они. Это мы сотни раз жевали и пережевывали. Есть только один выбор.
— Ты не прав. Надо привлекать всех.
— Но нас-то с тобой они наверняка не привлекут. Мы недостаточно благородны. Пролетарии!
— Страна оккупирована. Ничего тут не поделаешь. Все равно по-твоему не получится.
Цонкель нервно теребил брелок цепочки от часов. Шунке вдруг бросилось в глаза, что Цонкель опять надел свой темный костюм в елочку.
Шунке разозлился.
— Во всяком случае, командовать здесь должны рабочие, антифашисты, — отчеканил он, — а не какие-то там спасшиеся нацисты или патриоты, не успевшие вступить в гитлеровскую партию. Либо вместе с американцами, либо против них.
— Если б это было так просто, — сказал Цонкель.
— В русской зоне это получается, — решительно заявил Шунке, — Так надо и нам делать. Или, может, тебе не хватает смелости?
— Перестань. В конце концов ты сам многое слышал. И чего только не говорят. Господи…
— Что именно? — резко перебил его Шунке.
— Ну… Давай часы… Фрау, пошли…
— Ты с ума сошел? Неужели эти двенадцать лет ты жил, как барон? Ведь это он так рассуждает! Ты опять все забыл, все прошло для тебя бесследно?.. Здесь необходима сильная рабочая партия, а это — все мы вместе. Кто хочет с нами сотрудничать — просим. А как это делается, — научимся у русских. Все!
— Но нельзя же вести себя, как слон в посудной лавке. Тут надо… — Цонкель хотел рассказать, как он представляет себе дальнейшее развитие событий. Но Шунке не дал ему больше вымолвить ни слова.
— Хватит, довольно! — крикнул он. — Поговорим на заседании группы.
Он пошел к Вольфруму.
— Это меня не удивляет, — сказал Вольфрум, выслушав его. — Знаешь, кто вчера здесь объявился? Господин гауптфельдфебель Лаубе. Он побывал у Цонкеля. Собираются вновь создавать СДПГ. Да, да, Мартин тоже. Ведь он пустил этого типа к себе в дом…
У рта Вольфрума обозначились горестные складки. Когда Шунке собрался уходить, он сказал:
— Нам предстоит немало хлопот. А с фашистами будем разговаривать так, как они разговаривали с нами. — Он угрожающе потряс кулаком.
Вольфрум посоветовал Минне поменьше откровенничать с Цонкелем. Она рассказала, что Цонкель расспрашивал ее о знамени.
— Хотела бы я знать, какая у него цель, — добавила Минна, у которой возникли подозрения. — Не собирается ли Цонкель выслуживаться перед американцами?
— Он грезит старыми мечтами. Никого не обижать радикально, не производить болезненных операций, в общем, сумбура в башке хватает… Дураком родился и ничему не научился, — сухо сказал Вольфрум. — Но тебя они еще постараются прощупать.
Добыть точные сведения о смене оккупационных властей не удалось, несмотря на все попытки. На вопрос Цонкеля комендант ответил, что слухи эти — всего лишь пропагандистский трюк русских.
— Что ж, придется приспосабливаться к тому, что есть, — заявил Цонкель на собрании группы. — Реальная политика, товарищи! В данный момент делать то, что возможно.
— Конечно, конечно, — ответил Шунке. — Мы же не вчера родились.
Минне Брозовской приходилось теперь что ни день избавляться от назойливых посетителей. Они являлись без приглашения и давали ей советы один мудрее другого.
— Красная Армия еще стоит на Эльбе, — ответила она, когда некоторые визитеры поинтересовались судьбой знамени. В этих шести словах заключалось все, что ей ранее приходилось долго и подробно объяснять.
Когда возвратился старый Брозовский, Лизбет побежала за Минной в швейную мастерскую. Эту мастерскую создали по инициативе Минны, чтобы снабдить одеждой русских, украинских, польских, чешских и других рабочих, согнанных со всей Европы.
Брозовский весил сорок три килограмма. Пришел он пешком, издалека. Сколько километров прошагал он с момента эвакуации тюрьмы из Люккау, Брозовский не помнил. Но он был жив. Живее, чем когда-либо. Когда вошла Минна, внук уже оседлал деда.
— Дедушка вернулся! — Маленький Вальтер сиял от счастья.
Да, Отто Брозовский вернулся.
— Красная Армия еще стоит на Эльбе, — отвечал он на вопросы назойливых гостей. — Еще стоит!
Приходили друзья, товарищи по работе, соседи, засыпали его вопросами, новостями.
Он старался избегать американцев, а те, наоборот, искали с ним встречи. Они устраивали ему настоящие допросы.
Американского капитана не удовлетворили лаконичные ответы Брозовского.
— Послушайте, — сказал он, — если вы вздумаете создавать политическую организацию, мы будем вынуждены вмешаться. Здесь действуют правила, установленные военной администрацией. Все подчинено военным законам…
— Это ваше право. Я — политически грамотный немецкий рабочий. И о том, что мне следует делать, решать не вам!
Капитан присвистнул.
— У вас есть знамя? — спросил он, оскалив зубы.
— У меня есть желание помогать, когда начнут строить новую Германию. Нашу!
— Мы еще поговорим с вами!
У Брозовского было мало времени. А для бесполезных разговоров тем паче. Минна с трудом усаживала мужа обедать.
— Я уже настолько привык ничего не есть, что приходится заставлять себя, — смеялся он, когда Минна бранила его.
Смертельно больной человек организовывал партию, вкладывая в это все силы. Он не сомневался, что партия возродится вновь. От этого зависела не только его собственная судьба, но и жизнь всех немцев. Каждое промедление — лишняя ошибка. Брозовский рассуждал просто: одно дело — право американцев, другое — недолгий срок, который, по его расчетам, ему оставалось прожить. Поэтому он дорожил временем. Поэтому он говорил только там, где стоило. Он подгонял товарищей, заставлял их торопиться. А когда вернулся его младший сын, — тоже ночью, как и старший брат, — четверо Брозовских перестали молчать. Они заговорили. Говорили повсюду, куда бы ни пришли. И речь их была горячей, искренней, идущей от самого сердца.
Цонкель с неудовольствием констатировал, что в настроении рабочего актива наступил какой-то подъем, чего не замечалось раньше. Исчезла нерешительность. Брозовский почти не слушал мудреные инструкции, которые читал ему бывший бургомистр.