Л: Ну, в демонстрации участвует шесть тысяч человек. Все проходит под хорошим контролем. Это дело передано в суд, потому что наша полиция арестовала целую кучу людей, как представителей ЛЗЕ [Лига защиты евреев], так и арабов. Итак, толпа двинулась к зданию суда, где они сейчас все уже попали в каталажку. Они, так или иначе, арестованы.
К: Хорошо.
Л: Мы считаем, что все под контролем. У нас около тысячи копов по этому делу. С удовольствием отправлю счет за сверхурочную работу в Госдепартамент.
К: О, уйми свой экстаз.
Л: Думаю, все в порядке. Если что-то изменится, я, конечно, позвоню тебе.
К: Большое спасибо.
Л: Я был на связи со Скали и только что разговаривал по телефону с Вальдхаймом. Так что я думаю, что они сейчас сравнительно спокойны.
К: Большое спасибо.
Л: А завтра мы будем бдительны всю ночь и весь день.
К: Хорошо.
СЕНАТОР МАЙК МЭНСФИЛД (ДЕМОКРАТ – ШТАТ MOНТАНА),
ЛИДЕР СЕНАТСКОГО БОЛЬШИНСТВА, – КИССИНДЖЕР
Воскресенье, 7 октября 1973 года
20:15
К: Я звонил Вам ранее сегодня, чтобы рассказать, что мы решили делать. Сейчас мы уже внесли запрос в Совет Безопасности. Мы весь день консультировались с британцами, израильтянами, арабами – и думаем, что прямо сейчас есть условия для начала обсуждения…
М: Каково отношение русских?
К: …Честно говоря, у меня сложилось впечатление, что они были ошеломлены тем, что арабы сделали на этот раз. Это конфиденциальная информация, но они сообщили нам, что отозвали всех советников против воли стран еще до начала боевых действий.
М: С тех пор как началась драка?
К: До того как начались боевые действия, они узнали об этом примерно за два дня. Итак, русские не участвуют в этом деле.
М: Это хорошо. Позиция, которую мы собираемся занять завтра, состоит в том, чтобы потребовать возврата к ситуации, которая была до начала боевых действий. По нашим оценкам, израильтяне преуспеют, и теперь это будет выглядеть все более привлекательно.
…
ПРЕЗИДЕНТ – КИССИНДЖЕР
Воскресенье, 7 октября 1973 года
22:30
К: Здравствуйте.
Н: Привет, Генри. Какие новости?
К: У нас все хорошо организовано, господин президент. Заседание Совета Безопасности назначено на завтра на 15:30.
Н: По нашей просьбе.
К: Да, по нашей просьбе.
Н: Я имею в виду, что к нам присоединится кто-нибудь?
К: В вопросе о созыве? Нет, но нам и не нужно, чтобы кто-то к нам присоединялся… я добился того, что мы оказались в хорошем положении. Думаю, нам не следует, господин президент, предлагать резолюцию, которая только потерпит фиаско, а мы должны развивать нашу философию… как все должно закончиться.
Н: […] Вы собираетесь туда или отправится Скали?
К: Нет, Скали может справиться.
Н: Если ООН собирается потерпеть неудачу, пусть потерпит неудачу без нас.
К: К вечеру четверга все будут умолять нас представить резолюцию. Я сказал русским, что мы не вносим резолюцию… проводим консультации.
Н: Нет сообщения от Брежнева?
К: О да. Мы получили известия, касающиеся его.
Н: Что он сказал?
К: Это было дружественное послание, но в нем ничего не прозвучало. В нем говорилось только об одном, что русские отозвали всех своих советников вопреки воле арабских правительств, и мы подтвердили это через наши источники. Также они отозвали свой флот из Средиземного моря.
Н: А где наш флот?
К: Ну, на самом деле наши два флота находятся очень близко друг к другу. Наши пошли на восток, а их – на запад. Они отошли, а мы продвинулись… Военная обстановка достаточно ясная. Все хотят урегулирования. Также установлен порядок, которого должны придерживаться израильтяне… если они выйдут за линии [предыдущих границ]. Если Вы просите их вернуться, они должны вернуться. Я справился об этом у г-жи Меир, и она согласилась.
Н: Понятно. Что касается отчета, который я читал по прибытии в самолет и который, возможно, уже устарел к этому времени, но эти проклятые сирийцы удивили меня. У них дела идут лучше, чем я когда-либо мог подумать.
К: Израильтяне еще не бросили в дело свои резервы. У них дела идут чертовски хорошо. Они взяли [неразборчиво], вторглись в двух местах и на ту гору. Вы, должно быть, видели это, когда были там.
Н: Да, я помню.
К: Они неплохо справились. Смена позиций не будет завершена до завтра. Затем Исмаил [советник Садата по национальной безопасности] пришлет мне послание, в котором предложит возможные рамки для переговоров. Пока этого недостаточно. Именно в таком положении был Северный Вьетнам за четыре месяца до прорыва. Такое же послание было отправлено через шаха [Ирана], но этого пока недостаточно, и еще не время делать [это]. Сначала мы должны остановить войну. Затем – дипломатия.
Н: Первое, что нужно сделать сейчас – это остановить войну. Это было бы [таким] большим достижением. Одним из величайших достижений. Народ нашей страны подумал бы – вот действительно круто.
[…]
К: Это немного преждевременно. Обычно можно почувствовать запах момента, когда можно сказать, что они видят, как все сходится. Может быть, в среду или четверг. Я звонил от Вашего имени множеству сенаторов после того, как Вы решили обратиться в ООН.
Н: Я буду утром. Будете ли вы завтра в Белом доме?
К: Я буду около 8:00–8:30.
Н: Хорошо. Почему бы Вам не зайти ко мне, и мы поговорим, а потом предадим гласности.
Ссылка на письмо советника по национальной безопасности Египта Хафиза Исмаила от имени Садата – о котором Зайят также упоминал ранее в тот же день… была одной из причин, по которой мы считали, что в состоянии контролировать темп дипломатии. В первый день этой войны Садат сделал необычный шаг, связавшись с нами. В сообщении, адресованном мне по каналам разведки, Исмаил проинформировал нас об условиях прекращения войны Египтом. Условия были неприемлемыми, требовали ухода Израиля к границам 1967 года. Но это явно была лишь начальная позиция. Общаться с нами было достаточно рискованно. Садат не мог усугубить риск отчуждения Сирии и, возможно, Советского Союза – поддержка которого была необходима для ведения войны – немедленным предложением уступок, которые могли бы заставить Сирию отказаться от общей борьбы или Советский Союз сократить свои поставки.
Важным был факт самого послания, а не его содержание. Садат приглашал Соединенные Штаты взять на себя ответственность за мирный процесс, несмотря на то что в Организации Объединенных Наций мы выступали за то, чтобы он отказался от территории, которую только что захватили его армии. Послание включало признание, которое показало, что Садат очень хорошо знал пределы достижимого: «Мы не намерены углублять столкновения или расширять противостояние». Если эта фраза и имела какое-то значение, так это то, что Египет не предлагал проводить наступательные операции за пределами уже завоеванной территории или использовать Америку в качестве мальчика для битья, как это сделал Насер в 1967 году. Но, если мы правильно поняли Садата, между военными планами Египта и его политическими целями неизбежно возникнет пропасть; рано или поздно это должно привести к политическим переговорам.
В конце дня я подвел итоги нашей стратегии на встрече ВГСД.
Египет не хочет конфронтации с нами в ООН, и Советы не хотят конфронтации с нами. Наша общая позиция – восстановление границ по линии прекращения огня. Арабы будут вопить, что их лишают права по рождению, но к четвергу [11 октября] они будут на коленях умолять нас о прекращении огня.
…Мы пытаемся покончить с этим с ограниченным ущербом для наших отношений с арабами и Советами. Если мы также сможем получить хоть какие-то гарантии в отношениях с израильтянами, чтобы использовать их в дальнейших переговорах, было бы просто замечательно[5].
По мере того как этот день подходил к концу, наша стратегия, как представляется, оправдалась.
Согласно совместной оценке ЦРУ и РУМО [Разведывательное управление минобороны] утверждалось, что израильтяне должны переломить ситуацию на Голанских высотах к вечеру вторника: «Упор на продолжении наступления против сирийцев может занять еще день или два», предположительно, для завершения уничтожения сирийской армии. На египетском фронте, как предсказывалось, исход станет ясен самое позднее в среду. Это относительно нейтральное заявление было усилено таким образом, чтобы не было никаких сомнений в дальнейшей перспективе: «Могут последовать еще несколько дней тяжелых боев, поскольку израильтяне будут стремиться уничтожить как можно больше египетской армии».
В этих обстоятельствах дипломатическая задержка, казалось, отвечала нашим потребностям. С каждым часом разница, которая отделяла нас от остальной части Совета Безопасности – шла ли речь о прекращении огня на занятых на тот момент позициях или о возвращении к статус-кво анте беллум, ситуации до происшедших событий, к чему мы стремились, – отменялась ввиду происходящих обстоятельств. Как только израильская армия достигла границ, на которых началась война, мы могли согласиться с простым прекращением огня. Если бы Израиль вышел за пределы этих границ, можно было бы рассчитывать на то, что большинство в Совете Безопасности заняло бы нашу первоначальную позицию по восстановлению ситуации на довоенный период, т. е. статус-кво анте, и мы согласимся с ней. В наших интересах, по крайней мере так казалось, было сохранять все в как можно более спокойном состоянии, чтобы надвигающаяся победа Израиля не распалила бы дружественные арабские страны и не сподвигла бы Советы на попытку изменить ход событий или повернуть вспять ход событий с помощью военной угрозы. Советский Союз по своим причинам тоже тянул время. Следовательно, исход зависел бы от того, чья оценка ситуации оказалась самой лучшей.